Sweet desert rose

Синий Ситроэн сворачивает на Эбби Роуд и припарковывается возле многоэтажного здания из красного кирпича. В далеком прошлом они с отцом часто гуляли здесь по выходным. Избирательная память Гермиона стерла из воспоминаний его лицо, однако в ней на долгие годы сохранились отдельные кадры одной из прогулок, как фрагменты старой кинопленки: папа держит за озябшую руку, согревая от октябрьского промозглого ветра, пока маленькая версия ее самой резвится по лужам в своих новых желтых резиновых сапожках. Задорный смех пятилетней Гермионы до сих пор звенит у нее в голове, подобно церковному колоколу, и порой в особо тяжелые моменты ей кажется, что он стал вехой, начальной точкой всех последующих событий. В тот же день она поднимет соседскую кошку над землей и, до смерти напугавшись, забежит домой, никому не сказав о своем необычном и волнительном открытии. В свой одиннадцатый день рождение она получит письмо из Хогвартса, в которое будет вложено торжественное приглашение от директора Школы Чародейства и Волшебства. Но до этого момента в спальне с розовыми обоями вновь прозвучит ее смех. Радостный и легкий, свойственный почти каждому ребенку, получившему в подарок новый двухколесный велосипед. Отец поднимет ее на руки так высоко, что она сможет коснуться всеми пальчиками побелки на потолке, оставив белесый след на еще крохотной ладошке. Мама будет причитать об их неосторожности, стоя в дверном проеме и пряча улыбку в кухонном полотенце. А потом в окно постучится сова, и звонкие голоса в доме семейства затихнут. Вопреки законам логики и здравому смыслу, Гермиона, начиная с четырнадцати лет, будет винить себя за каждую радостную эмоцию. Будь то веселый хохот от брошенной Виктором шутки или робкая улыбки, что она подарит Рону на свадьбе Билла и Флер за его неумелый комплимент по поводу ее платья. Счастье будет казаться ей непозволительной роскошью в это сложное предвоенное время и едва ли не насмешкой над судьбой. Она не будет знать наверняка, но чувствовать нутром там, где под кожей расширяются от вздохов ребра — неотвратимый механизм, разбудивший вселенские страдания, начался с нее. С ее смеха в октябре восемьдесят четвертого года, когда брызги грязи с небольшой лужи окропили ее новые желтые сапожки. Смерть слепа, и во тьме она прокладывает себе путь, ориентируясь на ее голос. Гермиона выключает барахлящую магнитолу, берет сумку с соседнего сидения и дает себе ровно минуту, чтобы собраться с духом. Шумный нервный выдох вырывается из груди, пока она открывает дверь. Стоит ей коснуться подошвой ботинок продрогшей земли, как буйный ветер тут же пробирается под полы мантии, воруя тепло тела. Девушка ежится, плотнее кутаясь в тонкую ткань и одной рукой пытаясь обуздать буйство шевелюры. Она оглядывается по сторонам и, не увидев прохожих, вычерчивает палочкой несложную руну, собирая волосы в тугую косу. Вообще-то конспирация для магов больше не имела никакого смысла: после захвата власти Волан-де-Мортом в девяносто восьмом году маглы узнали о существовании магии и волшебников. Однако, хорошо помня министерский свод правил, Гермиона по привычке старалась колдовать незаметно для чужого глаза. Поправочка: помня старый министерский свод правил. На безлюдной улице звук ее шагов кажется чересчур громким, отчего девушка вновь останавливается и оглядывается по сторонам, пытаясь унять сердцебиение. Улица по-прежнему выглядит одинокой и пугающе мертвой. Крепкая хватка на полочке ослабевает, и девушка устало прикрывает глаза, расслабляя сведенные в напряжении плечи. Джинни бы сказала, что она параноик и ей стоит обратиться в Мунго. Вероятно, если бы больница все еще существовала, Грейнджер бы воспользовалась советом подруги. Видеть силуэты в предрассветных сумерках, слышать голоса в пустой комнате, находясь в одиночестве, ощущать тяжелый взгляд меж лопаток — все это стало нормой ее жизни, почти что константой. Гермиона, признаться, и не помнила время, когда все было иначе. И было ли вообще? Когда перед сном ей не нужно было класть палочку в изголовье кровати; или когда не приходилось перекусывать стоя, находясь в полной боевой экипировке, готовой в любую секунду отставить хлопья и отразить атаку? В одной из прошлых жизней, но точно не в этой. Резные кованые ворота медленно разъезжаются в стороны, стоит ей подойти ближе, издавая при этом тошнотворный скрип несмазанными петлями. Дубовая дверь щелкает, открываясь не больше чем на несколько дюймов, будто бы насмехаясь над гостем, вынуждая того задаваться вопросом: а рады ли моему приходу? Вместо обычной ручки красуется медная голова льва, и это возвращает в детство, почти успокаивает. Но только почти. Гермиона касается ледяной гривы животного, не пряча ностальгию во взгляде за привычной непроницаемой ширмой — она все равно тут одна. Широко раскрытая в безмолвном рыке пасть пробуждает в ней что-то сокровенное, давно забытое, но неизменно принадлежащее ей, и девушка делает вполне уверенный шаг внутрь. — Я думал, ты придешь раньше, — глубокий мужской голос разносится по всему помещению, отскакивает от стен, острым клинком вонзается ей прямо в грудь, вызывая табун мурашек. В помещении так темно, что она не видит своих пальцев. По привычке Грейнджер проводит рукой по стене в поисках выключателя, на мгновение забывая, что у волшебников нет нужды пользоваться электричеством. Она неловко переминается у порога и хмурится, не зная, что делать: стоит ли пройти дальше по коридору или дождаться в этой темноте официального приглашения. Хозяин дома так и не появляется в поле зрения, чем вызывает раздражение у Гермионы. Если старик хочет ее напугать — не выйдет. В ней больше ничего не осталось. — Столько дел, столько похорон, — язвит, не успев вовремя прикусить язык, — Вы уж простите, заметалась. Хочется ударить себя, чтобы прекратить вываливать поток неконтролируемой агрессии на единственную надежду этого мира. Дамблдор четко дал понять, что этот иссохший маг-отшельник не поклонник сарказма и неуважения, адресованных ему, и если Гермиона одной фразой перечеркнула их последнюю возможность спасти все, что они так упорно отстаивали и защищали, то ей можно прямо сейчас смело лезть в петлю. — Прошу прощения, — быстро выпаливает, опустив голову вниз. Последние два года она только так и жила — трансформировала свою боль и злость в сарказм, позволяя ему стекать ядовитыми каплями с языка. Блейз показал, как делать это правильно и экологично, чтобы не ранить чувства других, но при этом легко сбрасывать с себя накопившееся напряжение. Это была одна из тех многих вещей, из-за которых она им искренне восхищалась. — Подойди ко мне, дитя, — взывает к ней голос, и Гермиона не может ему противиться. Ее шаги, плавные и мягкие, будто бы принадлежат кому-то другому. Тому, кому не нужно каждый раз твердо упираться ногами в землю, чтобы просто прочувствовать «здесь и сейчас» и понять, что она все еще жива в этом безумном круговороте жизни. Она проходит вглубь, и темнота рассеивается, представляя взору высокий лакированный стол из темного дерева и человека, сидящего за ним. Солнечный свет, пробирающийся сквозь витражное окно за его спиной, подсвечивает седые волосы старика, создавая вокруг головы сияющий ореол, невольно вызывая ассоциации с божественным созданием. Она позволяет себе украдкой разглядеть то, что лежит на гладкой поверхности стола: три древних фолианта на неизвестных ей языках, чернильница и перо павлина, на которое Гермиона бросает короткий завистливый взгляд, а еще исписанные листы, сотни клочков бумаги, хаотично разбросанных тут и там. — Вы знаете, для чего я здесь, верно? — спрашивает девушка, выпячивая острый подбородок — дурная привычка, сохранившаяся со времен школы. Старик склоняется ближе к ней, и она наконец-то может детально рассмотреть его лицо. Глубокие неаккуратные морщины, желтоватая кожа с пигментными пятнами на щеках и кустистые широкие брови, делающие его образ еще более угрюмым, чем он был на самом деле. Несмотря на то, что мужчина перед ней был азиатом, его глаза были светлыми, почти что водянистыми. Минш Чжан Ванг, а именно так его звали, обладал на редкость колким и проницательным взглядом, под властью которого Гермиона чувствовала, как все ее мысли считываются с той же легкостью, с какой просматривается наличие перелома на рентгене. Злило ли ее это? Безусловно. Она ведет плечами, сбрасывая с себя неловкость, смотрит выжидающе, не смея отвернуться. — Отчего же мне не знать? — смеется Минш, сводя брови домиком, — Все вы приходите за одним и тем же… — Так вы поможете? — с нетерпением спрашивает Грейнджер, поддаваясь вперед и опираясь ладонями о стол. Старик хитро улыбается, перебирая пальцами тонкие усы, и тянет с ответом достаточно долго, чтобы Гермиона начала сомневаться в своем решении прийти сюда. Она выпрямляется, складывая руки за спиной, дышит глубоко и размеренно. Фред часто смеялся над этой стойкой «командира отряда» говоря, что с ее ростом она может отдавать приказы только лепреконам и гномам. Его остекленевшие глаза все еще посещают ее кошмары чаще, чем хотелось бы. — Гермиона, мне холодно… Она вздрагивает от нахлынувших видений и быстро промаргивается. — Какая же твоя цель? — лукаво спрашивает Ванг, склоняя голову вбок. — Хочу спасти мир, — произносит по-деловому, не дав себе и минуты на раздумья, — Вернее, то, что от него осталось. — Путешествия во времени непредсказуемы. Не каждый готов рискнуть своей жизнью ради одной попытки с непрогнозируемым результатом. Все может получиться, а может, и нет, — он говорит с ней тем самым снисходительным тоном, что так любят применять родители, пытаясь объяснить детям наипростейшие, по их субъективному мнению, вещи,— Так чего ты хочешь на самом деле, девочка? Ее зубы клацают, прокусывая щеку до металлического привкуса. Гермиона проглатывает кровь, смешанную со слюной, так же как и внутреннюю ярость оттого, что этот нахальный дед посмел поставить их идею под сомнения. Она умнейшая ведьма столетия — не ему с ней тягаться. Однако тактика Ванга понятна: он хочет ее искренности. В своем руководстве Альбус упоминал о том, что его друг не терпит лжи и лицемерия. — Слишком много пунктиков для того, кто больше похож на засушенный чернослив, — хмыкает Блейз, вращая магловскую ручку между указательным, средним и безымянным пальцами, — Что он еще выкинет? Заставит снимать нижнее белье в его «обители знаний»? Не помрет ли он от таких видов? — Он отнял все, что у меня было, — уточнение не нужно, потому что в светлых глазах мгновенно мелькает понимание, — Я хочу вернуть всё… всех. Хочу убить его и вернуть себе свою жизнь. Ей, конечно, кажется, но на долю секунды Гермиона и впрямь чувствует фантомное прикосновение ладони Гарри к своему плечу, и это едва ли не доводит ее до неконтролируемого приступа истерики. Вновь. Она делает глубокий вдох, считая до четырех, задерживает дыхание вновь на четыре счета, а после — неспешно выдыхает. Голова кружится и кажется непомерно тяжелой, но девушка продолжает твердо стоять на ногах. Не в первый и не в последний раз с ней происходит подобное, но неизменно это ввергает Гермиону в такой шок, будто бы она никак не могла ожидать такой подставы от собственного организма. — Не получится. Его голос холодный и беспристрастный. Такой же, как у Грюма и Кингсли во время совещаний. Излагающий сухие факты и лишенный сочувствия. — Получится, — напирает она. — Нет. Это неверие выбешивает не хуже поучительного тона, и девушка несдержанно цокает, закатывая глаза. К черту старикашку, они сами справятся. Она разворачивается на пятках, позволяя своей надежде затеряться среди сотен бумажек на столе, и направляется к выходу. — Не получится, потому что они оба мертвы, — ее догоняет спокойный голос около двери, с разбегу ударяясь в спину, — Пророчество уже свершилось. Не так, как я предвидел, но все же… Замерев, Грейнджер ждет продолжения, но слышит лишь звук отодвигающегося стула. — Во Вселенной бесконечное множество вариантов развития событий, и наша реальность выбрала самый сложный и кровопролитный, — он бесшумно передвигается, встает напротив и кладет руку ей на плечо. Совсем как Гарри, — Но все уже решено. Везде должен быть баланс, и попробуй ты вмещаться в прошлое, то готова будешь получить в итоге будущее еще хуже прежнего или вообще его отсутствие? Она стряхивает сухую ладонь, смотрит исподлобья. Затравленно и обижено. Гермиона открывает рот, когда вдруг понимает, что совсем не знает, как ответить на подобное. В ее голове роятся аргументы, подобно тем ключам, что Гарри пытался поймать на первом курсе — они никак не идут в руки. За несколько дней до этого визита Грейнджер подготовила речь, просчитала все возможные вопросы, которые ей могут задать, и, разумеется, нашла им разумные, логически обоснованные ответы. Однако сейчас в сознании была густая каша, которую разгрести у нее не получалось. — Но оставить все как есть — это тоже не выход! — обессилено вскрикивает она. — Разумеется. — Тогда что мне делать? Просто скажите, как все исправить, — отчаяние выплескивается из нее неудержимым цунами, и девушка постыдно всхлипывает, — Дайте мне хотя бы одну подсказку… Удивившись своей эмоциональности, девушка резко отворачивается и прикрывает глаза, пытаясь справиться с навернувшимися слезами. Она не станет плакать при незнакомце и уж точно не покажет, насколько уязвима на самом деле. — Следуй за мной, — печально говорит старец и, не дожидаясь ответа, сворачивает налево, открывая взору Гермионы винтовую металлическую лестницу. Она покорно идет за ним, не сводя глаз с носков собственных ботинок. — Альбус пришел ко мне в январе девяносто шестого года и сказал, что однажды в мою дверь постучатся двое юношей и одна кудрявая девушка, — произносит Митш, оглядываясь на нее через плечо, — Они попросят у меня маховик времени в надежде, что он поможет изменить ход истории и спасти мир от Тьмы, — он тяжело вздыхает, — В свою очередь я принялся ждать вас, но шло время, те трое друзей так и не появлялись, а я находил все больше огрех в плане Дамблдора. Спустя еще какое-то время я смог придумать альтернативу. Более эффективную, разумеется. Он останавливается, когда остается преодолеть не больше пяти ступеней, и пронзительно смотрит на Гермиону. — Однако я предполагал, что вы придете сразу после смерти Альбуса. Где вы пропадали, мисс Грейнджер? И почему пришли одна? Губы Гермионы растягиваются в горькой усмешке, и она пронзает волшебника ответным взглядом. — Потому что «те двое юношей» мертвы, а план Дамблдора открылся нам месяц назад, когда в рядах Сопротивления осталось не больше двух сотен человек. Если у вас есть идея, как закончить это безумие, то я готова выслушать и после детального рассмотрения всех возможных подводных камней реализовать задуманное. Ее голос полон бессильной ярости. Они потеряли столько народу, когда все можно было решить еще на шестом курсе. Грейнджер нетерпеливо втягивает носом воздух. — Куда вы меня вели? Митш заторможено кивает и вновь шагает по лестнице. — Идем. На самом верху их встречает, вот так сюрприз, — темный коридор. Высокие потолки и темно-зеленые стены, будто покрытые многовековым мхом, воскрешают в памяти Гермионы те вечера, когда она с родителями смотрела фильмы ужасов и тряслась от страха под боком отца. Она хмыкает, безмолвно насмехаясь над своей детской наивностью. Реальная жизнь оказалась куда страшнее. Митш останавливается у двери, ничем не отличающейся от других дверей, находящихся на этом этаже. Он легонько постукивает палочкой по ручке, отбивая определенный ритм, и механизм громко щелкает. Гермиона пытается выглянуть из-за его плеча, чтобы увидеть и запомнить последовательность этой «чечетки», но Ванг уже открыл дверь и проходит внутрь. Комната оказывается на удивление светлой и чистой. Витиеватые золотистые узоры на стенах напоминают переплетение корней еще совсем молодых деревьев, и Грейнджер ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляд. Большой стеклянный шкаф приоткрывает смотрящему различные магические артефакты, что ровными рядами выстраиваются на полочках. С противоположной стороны возвышается стеллаж, на котором стоят книги одного размера и одной цветовой гаммы, и это привод Гермиону в восторг. Напротив входа, прямо по центру стены, находится трехстворчатое окно, смущенно прикрывающееся массивными портьерами, а перед ним такой же высокий лакированный стол, как и на первом этаже. Митш садится на мягкий стул с подлокотниками и указывает ей рукой на скромный пуф с другой от стола стороны, приглашая присесть. — В чем заключается ваш план? — нетерпеливо спрашивает Гермиона, стараясь угнездиться на низком квадратном недоразумении. — Вы, конечно же, знали, что Альбусу была известна лишь часть пророчества? — интересуется Ванг, — Ведь мы все слышали эти слова, передающиеся из уст в уста: «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его, как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой.». — О чем вы говорите? — тихо перебивает его девушка, хмурясь и заламывая пальцы. — Дамблдор был беспечен и простодушен. Ему всегда хватало той информации, что имелась на руках, и это стало тем, что погубило магический мир. В пророчестве было продолжение: » И когда настанет час битвы… в этот трудный грозный час… за спиной Избранного будут стоять двое: по правую руку мужчина, характеризующий гордость и силу, отвагу и стремление, по левую — женщина, олицетворяющая любовь и знания, поддержку и нежность… и не будет в мире силы, равной той, что прорастет, подобно самому прекрасному цветку в сердце Избранного… как только почувствует опору он в ближних своих…» Гермиона медленно прикрывает глаза. Все было зря. Рон погиб за год до финальной битвы. Все было зря. Гарри пошел в лес один. Один он и умер. Все было зря. Заплаканное лицо Джинни, склонившееся над телом Фреда. Тонкс и Люпин, что будут держаться за руки даже после смерти. Минерва с широко распахнутыми глазами и порванной мантией, лежащая ничком на груде камней. Темный багряный след, оставшийся на белой плитке от попыток Оливера Вуда добраться до больничного крыла. Ее собственные дрожащие руки, зажимающие глубокую рану у Виктора на груди. — Ты такая красивая, Гермиона… — Все будет хорошо, Виктор. Все будет хорошо. Тяжелый вздох Молли перед тем, как она упадет со скалы. Вес тела Джорджа, когда, пронзенный Авадой он повалится на Гермиону. Крик Рона в момент смерти Чарли. Рыдания Флер над телом Билла, а следом ее остекленевшие глаза. Парвати, что найдут свернувшейся в клубок под завалами. Артур, притягивающий голову Перси и сталкивающийся с ним лбами за минуту до их смерти. Булькающие звуки из глотки Рона и его испуганный бегающий взгляд. Одиноко лежащее тело Гарри, затерявшееся в Запретном лесу. Ее пронзительный крик. Гермиона переводит гневный взгляд на Митша, что тактично молчал все то время, пока она пыталась осмыслить полученную информацию. В ее голове проносится миллион вопросов, но она задает единственный, который имеет сейчас значение: — Как все исправить? — Подобно той триаде, что была образована Гарри Поттером и двумя его друзьями, мы создадим новую. И, разумеется, попытаемся вновь спасти мир.