Кража

       Чимин, натянув на ногу кружевной белый чулок, раздраженно его к специальному на талии поясу закрепляет. Как же ему это все претит, но делать нечего. Соблазнительный внешний вид в их с Бэкхёном работе одним из важнейших аспектов является. И нет, эта работа никак с домами публичными не связана, омеги кражами промышляют, ловко в сети свои альф глупых заманивают и до нитки их обдирают после. Никогда подолгу не задерживаются на одном месте, при первом же намеке на опасность покидают город, а иначе рискуют быть по горячему следу пойманными. Что не говори, участь омег в тех реалиях, в которых они живут, нелегка, тем паче, если за спиной семьи обеспеченной нет. Чимин с младенчества в церковном приюте до тринадцати лет рос, откуда постоянно в город сбегал, пока его Бэкхён не нашел и не забрал с собой путешествовать. Ну как нашел? Мальчишка кошелек у него на рыночной площади попытался стянуть и не вышло. Бён, будучи опытным карманником, без труда его намерения разгадал, однако шум поднимать не стал, на подростка не разозлился, более того, что-то в нем разглядев, предложил ему стать его подмастерьем. Всему, что знал, обучил и в последствии множество махинаций с его помощью проворачивать начал. По-первости его детским видом и миловидностью пользовался, а когда тот к своим шестнадцати годам превратился в красоты потрясающей юношу с одуряющим ароматом диких цитрусов, приобщил его непосредственно к тому, чем сам, ни чуть ему не уступающий по красоте, раньше занимался в одиночку, а именно — мужчин окручению.       «Красота» — наше главное оружие», — любил повторять Бэкхён, подкрашивая губы алой помадой, — «Пока мужчины глядя на это и вот это…» — пальцем указывал на лицо и неприлично большой на юбке разрез, через который хорошо нога, чулком сетчатым обтянутая, просматривалась, — «наши умелые ручки карманы их обчищают».       Чимин на это глаза цвета лилий тигровых закатывал, но все равно наставника внимательно слушал, вникал. Благодарен он, называющий про себя его папой, за все, что тот для него сделал и делать продолжает. Бён, можно сказать, его спас от борделя и голодной смерти на улице — итог незавидный почти всех выросших в приютах омег. Пак так не хотел и к своим восемнадцати, несмотря на регулярные посягательства со стороны альф, оставался невинным. Помимо прочего, Бэкхён научил Чимина стрельбе и владению холодным оружием, что не часто, но все-таки пригождалось. Юноша никуда без парочки ножей, заткнутых в миниатюрные сапожки, не выходил, а то их и под корсет или же подвязку на бедре под одобрительным взглядом наставника прятал. Сейчас омеги остановились в Батон-Руж — сердце штата Луизиана, планируя хорошенько поживиться в местных салунах, в гримерке одного из которых они, готовясь к выступлению, в данный момент и находятся.       Расположен этот быстро растущий город на восточном берегу Миссисипи, но, в отличие от многих иных, наводнениям из-за природного утеса — Иструма, на основе которого была построена дамба заградительная, он не подвержен, что поспособствовало здешней промышленности подняться до небывалых высот, привлекая сюда на постоянное место жительство богатых господ. Не обделен Батон-Руж и видами живописными, что не описывать надо, а видеть, вдыхая аромат магнолии белой — лесов западных королевы, и индийской, шапкой пышной цветущей сирени, многообразию растительности поражаться: знаменитое фиговое дерево, тамариск, гуава флоридская, гранаты и даже лимоны с апельсинами, испанцами сюда завезенными, что этой территорией сейчас и владеют. Гор здесь почти нет — всюду вокруг равнины бескрайние и глубоководные, впадающие в Мексиканский залив реки, что позволило судоходной ветви не хуже, чем тростник сахарный, на их берегах разрастись. Природа тут и на живность всякую разную не поскупилась, особенно птиц: с цветка на цветок порхающие колибри и перепрыгивающая с ветки на ветку иволга, мелькающий средь кустарников кардинал красный, свистящий на высокой магнолии пересмешник и его родная сестра — опьяненная плодами мелии красногрудка. Край благодатный! — Заканчивай быстрее и не строй такую недовольную моську, — закинув ногу на ногу, говорит вальяжно развалившийся в кресле Бэкхён, критическим взглядом оглядывая находящиеся в беспорядке рыжие волосы Чимина, его юбку бежевую и в тон к ней плохо зашнурованный корсет на голое тело, открытым все, что выше него оставляющий. Сам Бён одет в черно-красный атлас, предпочитая в своих даже для салуна слишком смелых нарядах именно эти цвета.       «Учишь его учишь, а Чимин так и не научился самостоятельно с корсетом справляться. Такая жизнь не для него, — думает горько он, — но иной я ему подарить не могу». — А чем я, по-твоему, тут должен быть доволен? Опять прикосновения похотливых альфачей терпеть. Как же это меня достало, — в ответ буркает Пак, надевая на шею белоснежную ленту с желтым камнем посередине. — Тебе же не в постель с ними ложиться, так что цыц, — безапелляционно отрезает Бэкхён. — Не забывай, что эти самые похотливые альфачи нас кормят, но никогда, слышишь, никогда ни к одному из них не проникайся взаимностью — чревато. А если тебя все-таки угораздит, то будь добр не залететь. — Вот еще, — фыркает Чимин. — И подожди, ты так говоришь, как будто сам когда-то на этом обжегся? — не упускает момента за вечно ускользающее прошлое наставника зацепиться. Бён о нем упорно отмалчивается, ни откуда он, ни почему начал воровством промышлять, не рассказывает. Исходя из невольно проскальзывающих в его действиях и разговорах манер, знаний, которых ни в жизнь обычному простолюдину не обрести, в юношескую голову давно закрадываются подозрения на его аристократические корни. Бэкхён даже читать его научил и писать! — Мне тридцать восемь лет и было бы странно, если бы я до сих пор не познал плотских утех. И да, я обжегся и притом очень сильно. Альфа, в которого я был влюблен, меня пометил и обрюхатил. Это уже потом я узнал, что он помолвлен, из-за чего, как ты понимаешь, женитьба между нами была невозможна. Моя семья, так-как я уже был попользованным товаром, от меня отказалась и во избежание ненужных слухов отправила в монастырь, где я благополучно разродился, а после... После я оттуда сбежал, — опускает в пол ореховые глаза с кармина вкраплением Бён, словно в чем-то виноват, словно винит себя в случившемся до сих пор и раскаивается. — А ребенок? — осторожно рядом с ним на подлокотник его кресла омега присаживается. — Мне пришлось его оставить. Осуждаешь? — тяжело выдыхает Бэкхён, заламывая пальцы. Никогда еще Чимин не видел его таким поверженным, отчаявшимся, разбитым, с ранами, моментом открывшимися, гноем сочащимися, так толком и не затянувшимися даже спустя года. — Не имею права, но да, я осуждаю, но только в том случае, если ты не собирался за ним вернуться. Я бы, знаешь, в свое время все отдал, чтобы увидеть родителей, чтобы они меня из приюта забрали, но как видишь, этого не случилось, что и к лучшему, ведь меня забрал ты… — К лучшему, да… — иронично хмыкает Бён, все больше мрачнея: — Я собирался, правда, даже навещал его несколько раз, когда ему и пяти лет не стукнуло, но… мое положение все еще было слишком шатким. Ну куда мне с таким ремеслом ребенок под боком? А если бы меня поймали? Понимаю, это меня никак не оправдывает и все же… Я посылал в монастырь деньги, хотя они и не там, где надо, по всей видимости, оседали. В дальнейшем я и вовсе прекратил к нему приближаться, лишь издалека наблюдал, боясь подойти, боясь заговорить с ним... — А сейчас? Он наверняка уже подросток, если вообще не моего возраста... — Ответ для тебя как ни для кого другого очевиден. Спроси себя: нужен ли тебе в твои восемнадцать нежданно-негаданно нарисовавшийся папаша?       Чимин, закусив покрытую розовой помадой губу, молчит. И вправду очевиден. Пак как несколько лет уже перестал ждать и надеяться на встречу с родителями. Не ненавидит их, но и простить не может. По течению плыть предпочитает, неуместные думы в глубинах себя запечатывая. Ему и с Бэкхёном хорошо. — Я так и думал, — издает невеселый смешок Бён, только по одному выражению на лице юноши все понявши. — Твой сын… какой он? — спешно тему переводит омега, оберегая от новых трещин свое хрупкое, ранимое сердце. — Он замечательный, — приподняв уголки губ в теплой улыбке, отвечает Бэкхён, — С самыми очаровательными щечками и такими же, как у его отца, огненными волосами. А вот рост и все остальное он взял от меня. Ужасный непоседа правда, — на Чимина глазами слезящимися немигающе смотрит, чего тот, неосознанно переплетая с ним пальцы, не замечает, — У него все хорошо и от этого мне легче становится. Я верю, что его счастливое будущее ждет, намного, чем мое, лучше. — Я буду верить вместе с тобой. И зря ты не вернулся за ним. Ты был бы прекрасным папой. Для меня ты точно именно таким стал, — поднявшись на ноги, ответно ему Чимин улыбается и, сжав его руку, принимается наводить марафет. Дело не ждет.       Бэкхён за его спиной молчаливые слезы глотает.

***

      Чимин рядом с Бэкхёном на сцене салуна танцует, голодные и жаждущие взгляды посетителей на себе собирая. Как бы невзначай то один чулок, то другой на ногах демонстрирует, кокетливыми улыбками альф одаривая. Глаз невольно за меланхолично потягивающего виски блондинистого мужчину, сидящего чуть в отдалении, цепляется. С кожей необычайно бледной и темными омутами, насквозь сейчас его прошивающими. Не богато он одет, но и не бедно — элегантно: в рубашку малиновую, на больше, чем половину пуговиц расстегнутую, штаны из ткани добротной и сапоги длинные кожаные, чуть запыленные, но особенно омеге импонирует его серебряная в виде головы волка подвеска. Сколько интересно за нее выручить можно? Кажется, жертва на сегодня нашлась.       Пользуясь тем, что музыка еще не закончилась, Чимин целенаправленно к незнакомцу движется, ловко уворачиваясь от рук не интересующих его альф, что так и норовят к нему под юбку залезть. За бока щипают и на колени себе утянуть пытаются, пока он, преодолевая путь до стола нужного, пританцовывать продолжает. — Скучаешь, красавчик ? — оказавшись напротив мужчины, замирает, губу игриво закусывая. — Уже нет, — в сторону граненный стакан блондин отставляет, ноги широко расставляя с однозначным намеком, чтобы омега между ними устроился, что тому несомненно на руку. — Правильный ответ, в моем обществе скучать никому не приходится, — бедро альфы по-хозяйски Чимин седлает, бестией обольстительной всего его оплетая. — Охотно верю, — хмыкает незнакомец, укладывая ладонь поверх «случайно» показавшейся из-под слоев ткани каймы кружевного чулка.       Чимина как и всегда от такого действия передергивает, вида чего он старается не показывать, улыбке соблазнительной с лица не позволяя пропасть. Однако, что странно, аромат альфы ему нравится — мята освежающая, успокаивающая, так гармонично с его дикими огненными цитрусами переплетающаяся. Идеальный союз, если бы Пак в истинность верил, но он не верит, а потому, быстро откинув абсурдные мысли, возобновляет затеянную игру: — И как же моего красавчика зовут? — Твоего? Что ж, я не против. Юнги. А тебя, Апельсинка? — вздергивает брови мужчина и, проходясь носом по его запаховой железе, показательно запах цитрусовый в пазухи втягивает. — Чимин, но для тебя можно просто Минни, — вздрогнув от его жеста, мурлычет омега, словно молнией, касанием интимным пробитый. — Какой чувствительный. А что мне еще можно? — лопатки обнаженные холодной ладонью Юнги оглаживает, пальцами под корсет забираясь. Контраст невероятный кожи смуглой, горячей, со своей бледной, ледяной, создает. — А чего бы тебе хотелось? — вновь закусывает губу Пак, поерзывая на новом знакомце. Маленькими пальчиками вверх по его бедру ползет, но в глаза темные смотреть не решается, отчего-то до крайности своих действий смущаясь, хотя обычно они в нем только брезгливость и отторжение вызывали. Неужто Юнги ему понравился? Красив тот и статен бесспорно, однако в этом ли дело? Чимин не наивный юнец, чтобы повестись на подобное. «Все дело в аромате», — решает он, концентрируясь на своей миссии, а именно — затащить альфу наверх и уже там, предварительно его как следует распалив, обчистить. Легче легкого! Бэкхён свое протеже обучил и не такому. — Помимо прочего, ты еще и очень шустрый, Минни, —перехватив ладошку омеги у своего паха, издает смешок Юнги, — Но ты прав, именно этого я и хочу, но естественно не здесь, а то твои многочисленные поклонники и без того на меня волком смотрят, а нам же не хочется на самом интересном быть прерванными? — его за подбородок хватает, большим пальцем нижнюю губу вниз оттягивая. — Это было бы очень досадно, альфа, — язычком юрким подушечку Мина Чимин облизывает, для самого себя неожиданно сладкий аромат сильней испуская. — Второй этаж? — глазами, загоревшимися от шалости Чимина чем-то дьявольским, первобытным, в его очаровательно зардевшееся личико Юнги смотрит, затягивая на самое дно, и, достав из кармана монеты, на стол их за ранее собой выпитое бросает, ненамеренный время попусту тратить. — Второй этаж, — муркает в ответ Пак, за что мгновенно оказывается под ягодицы подхваченным и унесенным наверх, где его, немного дезориентированного от такого напора, к первой попавшейся двери прижимают и его беззащитную шею терзают. — Сладкий, — слегка прикусив кадык омеги, альфа рокочет, беспорядочно под его пышной юбкой шаря ладонями. — Не так быстро, мистер, — шлепает по рукам тот мужчину, суетливо пытаясь ручку дверную найти, — Я все-таки приличный омега, чтобы прямо в коридоре сладострастию предаваться. — Приличный? — нехотя оторвавшись от карамельной кожи, смеется Юнги, — Но ты прав, коридор не самое подходящее место для того, что я собираюсь с тобой сделать, — в чужое покрасневшее ушко многообещающе шепчет и, толкнув его владельца в открывшуюся стараниями того комнату, двери захлопывает.       Чимин сглатывает шумно, уже неуверенный, что сможет справиться с сильным мужчиной, но из роли чертовки обольстительной не выходит, позволяя ему расшнуровывать на себе корсет. И сам не замечает, как возбуждается, об чужой топорщащийся пах трется, в руках Мина млеет, мечтая, чтобы губы напротив его губ коснулись, и его понимают: жадно припадают к нежно-розовым половинкам, требовательно внутрь них проталкивая язык. Никогда и близко ничего подобного не ощущавший омега стонет, не менее жадно на вторжение желанное отвечает, своим языком с Юнги сплетается, рубашку на нем в кулачках комкает. Безумие чистое и от подспудного отказаться полнейшая невозможность. Оба, не переставая целоваться, на кровать падают, одежду срывают, упиваются ароматом друг друга, что, кажется, прочно в легких осел, в одно целое идеально сошелся. — Чертов корсет, — шипит альфа, несдержанно разрывая на спине парня атласные ленты, чем во благо или же нет, его, совершенно поплывшего, отрезвляет. — Эй, мне еще потом как-то домой возвращаться, — пихнув его в мощную грудь, местами с ним омега меняется, оказываясь на нем сверху. — Уверен, что ты этого захочешь? — дерзко ухмыляется Мин, с неприкрытым вожделением взирая на восседающего на себе Пака, и, оттянув его чулок пальцем, решает, что снимать их с него точно не будет. — А ты? — кокетливо Чимин улыбается, — Хотя это очевидно, все вы после одной ночи сбегаете, — иронизирует, незаметно открепляя от подкладки своей юбки наручники. — От тебя сбегать мне не хочется, Апельсинка, — выдыхает слишком искренне Юнги, заставляя склонившегося над ним юношу опешить, чего тому ни в коем случае нельзя допускать — сразу на корню задавливать неуместную слабость, что он после недавней беседы с Бэкхёном хорошо понимает, оттого быстро себя в руки берет и затыкает разомкнутые губы альфы очередным поцелуем. Повторно по его шаловливым, исследующим его бедра рукам шлепает и, подняв их над головой Юнги, к металлическому изголовью кровати приковывает. — Доминировать любишь? Никогда бы не подумал, но мне подобное не по нраву, — нервно посмеивается мужчина, безуспешно пытаясь освободиться. — Зато мне очень даже, — одарив его милой улыбкой, встает с него юноша, как ни в чем не бывало юбку задравшуюся оправляя, словно это не он минутой ранее его рот страстно вылизывал, выписывая восьмерки на его пахе. — Отпусти меня. Пошутили и хватит, — беспомощно наручниками Юнги громыхает, начиная что-то подозревать. — Нет, — безапелляционно отрезает Чимин. — У меня на тебя, уж прости, другие планы, — тело альфы обшаривает тщательно, пока то, что искал, не находит — кошель, а для своего большего спокойствия и припрятанный за его поясом пистолет забирает, ну и серебряную подвеску, конечно же. — Не густо, а выглядел, вроде, не бедно. Столько мороки и все коту под хвост, — досадливо чертыхается, пересчитывая монеты, — Еще и корсет порвал. — И это меньшее, что я с тобой сделаю, стоит мне только освободиться. Расстегни наручники, — рыкает Юнги, прошивая наглого воришку налившимся кровью взглядом насквозь. Не понимает, как так повелся легко, но догадывается. Эта хитрая гадина безумно красивая, а ее с детства любимый им аромат родные, изобилующие цитрусами испанские сады напоминает, вызывает доверие. Мин глаз от омеги все его выступление не мог оторвать, слюни едва не пуская на длинные, обтянутые кружевом ножки. Приехал в город, называется, обстановку разведать, чтобы после ограбить банк с братьями названными — Тэхеном и Хосоком. Будучи большую часть жизни оторванным от цивилизации, не удержался и, поддавшись соблазну, заглянул в местный салун промочить горло, а тут такое. Никогда еще с ним за его двадцать пять лет ничего подобного не случалось, а пережил Юнги, надо сказать, немало. Преступная жизнь спокойствия не предполагает, а он именно что преступник, с юношества занимающийся грабежами и налетами на дилижансы и торговые караваны. Родители погибли, когда ему было семь лет, однако он один не остался — друзья взяли на попечение: Ким Намджун со своей супругой индианкой Минджиной. А уже в их находящемся близ Испанского пика домике Юнги познакомился с неродными ему по крови, но родными по духу братишками — десятилетним альфой Хоби и трехлетним омежкой Тэ-Тэ. Мин сразу же свою новую семью полюбил, впрочем, как и она его. В достатке рос и заботе, постепенно начал обучаться опасному ремеслу у главы их маленькой, но дружной стаи, чему не противился — с усердием все азы познавал, желая быть ей полезным. Годы спустя прослыл неуловимым разбойником, за голову которого не в одном городе назначена большая награда, а за ним и младшенький подтянутся — Тэхен. — После такой-то угрозы? — взглядом насмешливым окидывает Чимин пленника, открывая окно, — Я на дурака похож? Ладно, не обессудь и бывай, красавчик. Все мы выживаем, как умеем. С моим способом ты познакомился, а какой твой? — ловко на подоконник взбирается и, послав ему воздушный поцелуй, за считанные секунды в темноте испаряется. — Попадись мне только, Минни… — обреченно шипит Юнги в пустоту.

***

      Чимин мотивчик веселый под нос себе напевает, идя по центральной улице Батон-Руж, и радуется, что благополучно смог провернуть дельце, но больше, что в рубашку и простые штаны наконец-то одет, а не в одежду бордельную, всему его существу претящую. Ничто, кажется, настроения его приподнятого омрачить не способно. Ни ворчащий Бэкхён, тоже, к слову, хорошо поживившийся этой ночью, ни мысли неуместные об оставленном Юнги. Нисколько не кривил душой, когда говорил, что все выживают, как умеют, а сердце болезненно покалывает отчего-то при воспоминаниях сладостных их страстного поцелуя и его аромате мятном, с ума сводящем.       «К черту!», — камушек носком сапога в полет отправляет, — «Он, наверное, уже и забыл обо мне, если до седьмого колена не проклял».       И все бы ничего, солнце светит, птички поют, а омега как вкопанный замирает при виде развернувшейся перед ним картины: шериф и его два помощника закованного в кандалы Мина тащат по улице, грубо его пихая, чтобы пошевеливался. — Что за? — несдержанно вслух произносит Пак. — Ну все, песенка твоя спета, собака облезлая, или как там тебя прозвали? — тем временем самодовольно усмехается альфа со звездой на поясе. — Вообще-то белый волк, придурок, — шипит в ответ Юнги, за что пинок под колено получает от первого конвоира и, не удержавшись на ногах, лицом в землю пыльную падает. — Заткнись. Исходя их того, что я увидел, застав тебя прикованным к кровати, ты именно что псина, посажанная на поводок. Интересно, кто тебя так? Подумать только! Неуловимый грабитель Мин Юнги оказался обчищенным какой-то шлюхой.       «Белый волк? Тот самый? Боже!», — мысленно восклицает затаившийся в переулке Чимин. — Какая-то шлюха никогда бы не смогла меня так провести лихо. Уверен, тот омега и тебя бы не поведя и пальцем обнес, — от земли отплевавшись, скалится Мин, сдувая с глаз приобретшие от грязи пепельный оттенок пряди. — Пусть попробует. Мне даже интересно на это глянуть, — недобро шериф улыбается, жестом приказывая спутникам поднять альфу на ноги, — В любом случае, ты этого уже не увидишь, ведь уже завтра утром болтаться в петле будешь, а следом такая же участь ожидает и твоих подельников. — Раскатал губу, — в лицо мужчине Юнги плюет, после в отметку скулой ловя удар кулаком от него, рассекшего до крови его бледную кожу. — Поменьше болтай, если не хочешь быть до полусмерти избитым, — неприязненно с щеки вытирает шериф чужую слюну.       В дальнейшее Чимин, обессиленно по стенке сползая, не вслушивается. Уж точно не такого итога он желал Юнги. Не такого! Ну почему омега именно его, по сути, такого же, как и он, избрал своей жертвой и почему его именно шериф нашел, а не хозяин салуна, например? Пак не может в случившемся себя не винить, слезы беззвучные глотая, угрызениями совести мучается. Время вспять повернуть хочет, чтобы никогда не увидеть, не встретить альфу проклятого. Тогда бы тот спокойно себе город покинул, никуда не вляпавшись по его — Чимина, вине. «За что?», — внутренне воет юноша, закусывая до боли ладонь. Как спасти Юнги, как вытащить? Впрочем… — Похоже, я поспешил снять корсет. И ты прав, красавчик, я могу обнести шерифа и начну я, пожалуй, с тюрьмы… — решительно поднявшись с земли, шепотом произносит омега, стискивая в кулаке подвеску волка.

***

— Лапы прочь, сначала я хочу убедиться, что вы белого волка поймали, а не кого-то там! — по рукам смотрителя тюрьмы Чимин шлепает, кокетливо закусывая губу, — Подумать только, легендарный Мин Юнги! Скажу по секрету, у меня с ним личные счеты. Когда-то он дилижанс, в котором я с папой ехал, обчистил. Мою единственную память об отце отнял — медальон, да что там, все наши деньги! И сейчас мне, чтобы добыть себе на пропитание, приходится... ну ты видишь... — указывает на себя, облаченного в белый корсет с рюшами и красную юбку. — Бедный омежка, — жарко к стене альфа его прижимает, — Позволь я тебя утешу, а этот пёс подождет. — Нет! — все силы собрав, юноша от себя мужчину отталкивает, — Сладенькое потом. Обещаю, ты не будешь разочарован.       Понуро склонивший голову за решеткой Юнги ушам своим не верит при звуках знакомого звонкого голоса. «Да ладно?», — выдыхает про себя шумно и, мгновенно подскочив с тахты, теперь не только ушам, но и глазам не верит: Чимин, приставив к спине смотрителя пушку, решительно пихает того к камере. — Опять скучаешь, красавчик? — ухмыляется он, дерзко глядя на Мина. — С тобой я позабыл что это такое вообще, — выдает ошарашенный альфа, — Что ты тут делаешь, Минни? — Разве не очевидно? Обчищаю шерифа, конечно, — вздернув бровь вверх, дает омега понять, что слышал его с тем разговор, и, подмигнув, обращается уже к своему пленнику: — Отопри решетку. — Ты за это поплатишься, шлюха, — шипит мужчина, на контрасте послушно снимая с пояса связку ключей. Тычущий ему в спину револьвером Чимин иного выбора ему, кроме как подчиниться, не оставляет.       Несколько поворотов ключа в замочной скважине, и Юнги оказывается на свободе. Пак же, больше не нуждаясь в услугах смотрителя, бьет его прикладом пистолета по голове, отчего тот валится безвольным мешком на пол. — А это тебе за шлюху, — не забыв прикарманить его кошелек, от души пару раз его под ребра пинает, — Придурок. — Я впечатлен, — забрав из ослабевших от нервного напряжения рук омеги оружие, улыбается Юнги, — Но об этом потом. Пора отсюда валить, пока не хватились. — Согласен, — кивает сам с себя пораженный Пак. Дрожит и никак в состояние адекватное не вернется, до сих пор не веря в то, на что решился. — Идем, Апельсинка, — в треморе бьющуюся ладошку Чимина в плен своей твердой заключает мужчина и движется в сторону выхода. — Прости, я правда не хотел, чтобы так получилось, — мямлит омега, с ним рядом покорно плетясь, — Если бы я знал, кто ты такой, никогда бы так с тобой не поступил. Злишься? — глаза виноватые на него поднимает. При этом ангелочком невинным выглядит, что с его вчерашним поведением, как и с развратным, надетом на нем нарядом, не вяжется, чем все шаблоны в голове Юнги рвет. — Нет, как ни странно, и точно не тогда, когда ты, несмотря на огромный риск, за мной пришел, — успокаивает альфа, — Как тебе это удалось, но главное почему и зачем? — Как будто и так непонятно. Все вы альфы одинаковые, падки на такое, — себя, полураздетого, Чимин пальцем обводит, — А зачем вернулся… с угрызениями совести, наверное, не справился. Как увидел тебя на улице, в кандалы закованного, так ни о чем больше думать не смог. Вот даже не погнушался средь бела дня в подобное вырядиться, но, черт возьми, как же я ненавижу эту одежду! — Тебе она идет, но я уверен, что ты еще более привлекательным без всей этой мишуры выглядишь, — легко срывается с шерифом разбитых губ альфы. Такой Чимин, откинувший маску соблазнительной бестии, ему определенно нравится, поцеловать себя не страстно, а нежно побуждает желать, но, к сожалению, время для этого совершенно неподходящее. Да и какого собственно черта? Он по вине этого наглого мальчишки жизни чуть не лишился. Проучить бы его, а Юнги начатое на втором этаже салуна хочет продолжить. Вот бы братья с него животы надорвали. — Даже не сомневайся, — улыбается омега, выходя следом за альфой из тюремного здания. Знал, когда сюда нагрянуть — в обеденный перерыв, а потому никого по пути они так и не встретили. Жаль только удача капризная мадам, спиной часто поворачиваться любит: шериф и его прихвостни им навстречу идут и сразу же их, не успевших спрятаться, замечают. — Какого дьявола?! — кричит тот, доставая оружие, — Поймать! — Беги, чего ты ждешь?! Я туда, а ты туда, — пытается из крепкой хватки Юнги вырвать руку Чимин, не понимая, почему они медлят. — Нет уж, — закрыв его хрупкое тельце собой, за повозку его мужчина утаскивает, параллельно с этим отстреливаясь, — Ты украл мой кошелек, а взамен я украду тебя. — Чего? — визжит Пак, — Как ты себе это представляешь?! Ты больной? — едва от страха не плачет, когда несколько пуль, пролетев поверх их голов, врезаются в стену банка. — По моему сигналу бежим в ту сторону, — проигнорировав его истерику, дулом револьвера указывает Мин в направлении церкви.       Чимин кивает, понимая, что тут не спорить надо, а жизни свои спасать, а после уж он этому альфачу самоуверенному задаст! Связала нелегкая, господи, помилуй! Юнги же, удовлетворившись молчаливым ответом, выглядывает из-за импровизированной баррикады и точным выстрелом в лоб заставляет навсегда замолчать одного из преследователей. Помимо шерифа, остается еще двое, которые, наученные только что полученным горьким опытом, кто где прячутся, медленно, но верно к беглецам подбираясь. Благо, немногочисленные в этой части города прохожие в чужие разборки встревать не спешат, благоразумно кто куда улепетывают, опасаясь словить шальную пулю. — Черт, три патрона осталось, — чертыхается Мин, — Сейчас я их отвлеку, а ты беги куда сказано и не оглядывайся. — А как же ты? — всхлипывает омега. — А я сразу же за тобой, — подмигивает и, не дав юноше и слова в ответ вымолвить, огибает повозку. — Беги, Минни, беги! — орет далее он, умудряясь подстрелить купившегося на его маневр шерифа в плечо.       И Чимин бежит, что есть мочи несется, подхватив красную юбку, но не оглянуться назад просто не может. Радуется, когда видит, что Юнги его догоняет, краем глаза подмечая, что остальные, занятые ранением главного, их преследовать не собираются. — К-куда т-теперь? — спрашивает у поравнявшегося с ним Мина скоростей не сбавляющий Пак, едва не выплевывая свои горящие огнем легкие. — Затеряемся на окраине. Из города нам пока дорога заказана. Снимем комнату. У тебя же есть деньги? — уточняет Юнги, не забывая его собой прикрывать.       Юноша, вопреки абсурдности происходящего, издает веселый смешок: — Да, т-твои.       С губ альфы ответный срывается, счастливая улыбка так и просится на лице показаться. Этот омега! Нечто просто. Дерзкий, смелый, невероятный. Не ноет, и хоть и паникует, но вида не подает. Послушно ногами рядом перебирает, неприлично высоко задрав юбку, что скорее комично, чем соблазнительно выглядит, но это ли важно? Юнги важен Чимин, и он нисколько не шутил, когда говорил, что планирует его украсть. — Ч-чего ты ржешь? — задыхаясь от быстрого бега, Пак негодует, — Из-за т-тебя теперь и меня б-будут искать. — Со мной тебе бояться нечего, Апельсинка, ну разве что меня самого, — с улыбкой Юнги заверяет, одергивая его за руку, чтобы мимо нужного переулка не проскочил. — Я прям успокоился, — иронизирует омега, устало приваливаясь к ближайшей стене, — Все, хоть убей, но не могу бежать больше. — Нам больше и не надо, чтобы внимания не привлекать. На следующей улице, насколько я знаю, комнаты сдаются и не задают лишних вопросов. Но для надежности неплохо бы тебе было опять в ту самую роль вжиться. — Шлюхи что ли? Без проблем, мне не привыкать, да и в такой одежде меня только за нее и примут, — фыркает Чимин, неприязненно юбку одергивая. — Но я-то знаю, что ты не такой, — встав напротив него, нежно его щеки касается Юнги, — А потому и сказал, что это лишь роль. — Мне, конечно, приятно, но откуда подобные выводы? — подняв на мужчину растерянный взгляд, интересуется юноша, не спеша сбрасывать с себя его руку, наоборот, к ней невольно ластится. — Шлюхи такими искренними не бывают, не пекутся о чужой шкуре. По крайне мере, я таких еще не встречал. Да и твой запах… он чистый, никем незапятнанный. Если бы ты со всеми подряд спал, он бы непременно другие впитал ароматы. Сначала я думал, что мне показалось, что, возможно, это какие-то духи, но нет… — носом по шее Чимина как в первую их встречу альфа ведет, — он настоящий и безумно мне нравится, если не сказать больше — крышу мне напрочь рвет. Ты веришь в истинность, Минни? — смотрит пронзительно в разрумянившееся от долгого бега или же от смущения — не понять, лицо. — Н-нет? — заикается омега, пытаясь со стеной позади себя слиться, лишь бы его так не касались, разум не туманили и в себе не топили. Плавать Чимин не умеет. Он и так уже, кажется, все свои имеющиеся навыки растерял вместе с мозгами, а иначе почему…? Какого хрена за едва знакомого альфу впрягся? Под угрозу свою жизнь поставил, в приоритет его, а не свое благополучие выдвинув. — А я вот верю. В противном случае, сложно объяснить, почему я тебя до сих пор за твою вчерашнюю выходку не придушил. Ты как мечта пахнешь, чем-то родным и желанным, — томным шепотом в очаровательно порозовевшее ушко юноши выдыхает мужчина, вызывая бесконтрольные мурашки на его обнаженных лопатках. — П-перестань, — упертые в грудь Юнги ладошки, пытающиеся его от себя оттолкнуть, — Надо снять комнату. — И снова торопишься, но учти, красть у меня больше нечего, — отстранившись, посмеивается альфа, щелкая Чимина по носу. — Да иди ты! Тоже мне, — недовольно поморщившись, бурчит омега, нервно подвеску Юнги теребя на своей шее, которую тот не заметить не мог, но промолчал отчего-то, назад себе не забрал.

***

— И сколько нам тут отсиживаться? — спрашивает Чимин, распластавшись морской звездой на казенной кровати. — Сложно сказать. День точно, а там посмотрим, — отвечает Юнги, снимая с себя насквозь пропитанную потом и грязью рубашку. Морщится при этом болезненно, словом недобрым поминая шерифа, что не погнушался как следует на нем, закованном и безоружном, оторваться. Мерзкий тип.       Омега, привстав на локтях, от вида побагровевших синяков ужасается: — О боже! Они же ни единого живого места на тебе не оставили. Это срочно надо обработать! — Бывало и хуже, — хмыкает альфа, рядом присаживаясь. — Я могу спуститься и спросить у хозяина мазь, ну и таз с водой что ли какой попрошу. Сейчас мы, а особенно ты, отнюдь, не цветами благоухаем. Нам бы не помешало ополоснуться, — юноша предлагает, решительно на ноги поднимаясь. — Только осторожно, не отсвечивай. Если что-то неладное увидишь, сразу же убегай. — Ты во мне сомневаешься? — фыркает Чимин, упирая руки в бока. — Ни в коем разе, — оголяя десны, улыбается Юнги. — Ну, я тогда пошел, — семенит к двери Пак, старательно избегая смотреть на полуобнаженное тело Мина. Проклятый альфа, не только лицом, но и пропорциями вышел, в отличие от роста, ненамного его собственного выше. Хоть какая-то справедливость есть в мире! — И чтобы пулей. Туда и обратно, — дает отмашку мужчина, устало откидываясь спиной на кровать, но глаза прикрывать, как бы ему ни хотелось, не спешит. Внимательно в шаги только что вышедшего из комнаты юноши вслушивается, готовый к нему при первых признаках опасности сорваться. Натянутый как струна, донельзя напряженный лежит, уже жалея, что его отпустил.       Пять минут, десять, двадцать в ключе подобном проходят, а Чимин все не возвращается, чем хорошенько заставляет Юнги поволноваться и думать, что опять на его игру купился, красивым виноватым глазкам поверил, когда тот, вероятно, не о нем беспокоился, а только о том, как бы поскорее удрать. От него. В конце концов, альфа не выдерживает и на его поиски собирается отправляться, однако, заслышав кокетливое с кем-то щебетание поднимающегося по лестнице омеги, стопорится. — О, с вашей стороны очень любезно предоставить мне целую ванну, но сколько же раз вам придется ко мне с ведрами подниматься! Нет, вы не подумайте, в вашей силе я нисколько не сомневаюсь, просто не хотелось бы вас так напрягать, — щебечет по ту сторону двери Чимин, пока, предварительно ее не распахнув перед несущими объемную деревянную лохань альфами, на пороге собственной персоной не объявляется. — Ну что ты, Минни. Нам только в радость такому красивому омежке помочь, — произносит старший из них, провожая масляным взглядом покачивающего бедрами парня. — Ой, засмущали, — хихикает Пак, прикрываясь ладошкой.       Юнги хоть и понимает, что представшее перед его взором чистой воды фарс, затеянное Чимином не нравится, а особенно то, как эти мужланы его мальчика пожирают глазами, наверняка представляя... Нет, об этом точно нельзя думать, а иначе сорвется. — Как есть говорим, — берет слово второй из мужчин, ставя с помощью товарища свою ношу на пол. На четвертого, по их мнению, лишнего, а именно Мина, они даже не обращают внимания, а то и вовсе не замечают, что так-то вообще-то неплохо.       Чимин обоим альфам в ответ очаровательно улыбается, однако недолго — стоит им за порог комнаты выйти, как улыбка мигом сползает с его лица, сменяясь усталостью: — Как же они меня достали, — понуро бурчит, кидая на кровать какой-то сверток. — И зачем это все? Я же просил быть осторожным, — сложив на груди руки, укоряет привалившийся спиной к стене Юнги, с трудом сжирающий внутренности гнев подавляя. — Так я и был! Я, между прочим, тебе одежду и мазь раздобыл, а ты еще и чем-то не доволен?! — подойдя к альфе вплотную, возмущается омега и, обиженно сопя, пальцем в его грудь тычет, — Я мог сбежать, мог тебя бросить, но какого-то черта я все еще тут, какого-то черта о тебе переживаю! — И за это я тебе благодарен, но не злиться, зная, как именно ты этого добился, я на тебя все равно не могу. А если бы они тебя где-нибудь зажали? Что тогда? — отталкивается от стены Юнги, шаг навстречу к нему делая.       Чимин на три назад отступает, доставая нож из сапожка, и, ловко его меж пальцев прокрутив, говорит: — Тогда бы я воспользовался этим. Или ты думал, я только карманы горазд обчищать? Я не глупый и далеко не слабый, мой наставник многому, в том числе и самообороне, меня научил. Хотя нет… возможно, все-таки глупый, раз поперся тебя спасать. Узнай об этом Бэк, то оторвал бы мне уши, — иронизирует сам с себя, взгляда напротив странного, для него непонятного, вновь избегая. — Прости. Я просто запереживал, что ты долго не возвращался, а потом... — несколько тушуется Юнги, но в итоге мысль до конца все же, признаваясь, доводит: — Приревновал. Не хочу, чтобы тебя кто-то касался и смотрел… так. — Приревновал? С чего бы это? Я тебе никто, — нервно посмеивается омега, однако, заслышав возвращающихся альф, быстро себя в руки берет и, вернув оружие на положенное место, на лицо соблазнительную улыбку натягивает. — А вот и мы, — вносят те в помещение ведра с горячей водой, — Еще один такой заход и можешь заныривать, Минни, а если тебе надо потереть спинку… — Ему есть кому потереть спинку, — задвинув Чимина себе за спину, несдержанно рыкает Юнги, затапливая комнату своей подавляющей аурой, отчего ноги того подкашиваются, едва ли могут теперь стоять прямо. — Минни, ты не говорил, что у тебя кто-то есть, — неловко работник прокашливается, почти сгибаясь под давлением более сильного альфы, — А ты, парень, не злись, нам чужого не надо, — обращается к Мину, почесывая кудлатый затылок, — Мы думали, что ты его друг, что он о тебе просто заботится, а тут вон оно че. — Я и не знал, — шепчет омега, но Юнги, в отличие от остальных, его слышит прекрасно, заметно расслабляясь, когда те их вновь наедине оставляют. — И что это было? Ты совсем уже, да? — выйдя из ступора, возмущается Чимин, с опаской на вздыбленный загривок альфы посматривая. — Как я уже сказал, я ревную, — хмыкает мужчина, разворачиваясь к нему. Объятиями, как и своим смягченным ароматом, тельце хрупкое пеленает, ненавязчиво проходясь ладонью по обнаженной чуть выше корсета коже. — Но так и не успел на мой вопрос «с чего бы это?» ответить, — уткнувшись в чужую шею лицом, омега бубнит, передумав его бить, хотя надо бы. — С того, что я тебя украл, а значит, ты мой. — Ха-ха, очень смешно. — Я вообще-то серьезно. — А я вообще-то человек свободный. — Явление временное. — Постоянное!       Спустя пять минут носильщики возвращаются, чего яростным спором захваченная парочка совершенно не замечает. Знай себе ругаются, вернее ругается только один Чимин. Юнги же откровенно дразнится, забавляясь с его пухлых, покрасневших от негодования щечек, уверенный, что, смой всю эту ненужную краску с лица омеги и перед ним самый что ни на есть ребенок предстанет, что, впрочем, желание к нему Мина не поумерит — даже сильнее распалит. Не то чтобы Юнги любит помладше, просто его именно та невинность, сокрытая под несколькими слоями наигранного, в мальчишке цепляет, пускай он по первости повелся не на нее, а как раз-таки на его обтянутые чулками ножки. — Раздевайся, вода стынет, — говорит альфа, предпочитая перепалку закончить. — При тебе? — первое, что пришло в голову, Чимин выдает, переводя растерянный взгляд с Юнги на лохань и обратно. — А что такого? — пожимает плечами мужчина. — Ты…ты… — слов что сказать Пак не находит, — Я не буду! — Будешь и не спорь, иначе я и этот корсет порву. А чтобы ты не смущался, я отвернусь. Выходить же отсюда я, уж прости, не собираясь, причину чего ты и сам знаешь, — впихнув в руки омеги мыло, им же ранее принесенное вместе с чистой одеждой и мазью, в нужную сторону альфа подталкивает, пресекая все споры. — Ну и? Отворачивайся давай, — за неимением другого выбора согласившись, требует Чимин, ничего так сильней не желая, как оказаться в горячей воде, — И не вздумай подглядывать, — буравит спину легшего на кровать Мина, раснушоровывая осточертевший корсет и, убедившись, что тому, кажется, до него дела нет, сапожки, юбку, белье и ненавистный пояс с чулками снимает безбоязно. — Боже, как хорошо, — через несколько минут удобно в ванне устроившись, стонет блаженно, откидываясь на борт головой. — Твой стон красноречивее любых слов, — усмехается Юнги, присоединяясь к нему. — Т-ты что делаешь? — едва не уйдя под воду, стыдливо к груди ноги омега подтягивает, глядя на то, как чертов Мин напротив усаживается, и не понимая, как он так быстро и незаметно разделся. — Собираюсь помыться, очевидно. — Ты сказал, что отвернешься! — пищит Чимин. — Но не сказал насколько, — непринужденно парирует альфа. — Вот и верь после такого кому-то, — брызжет Пак в нахала водой, — Похотливый альфач! — Если бы я был таким, то ты бы одним нахождением со мной в одной ванне не отделался. Считай это моим тебе уроком за то, как ты со мной поступил в салуне. — Я же тебя потом спас! — обиженно закусив губу, буркает омега. — Спас, но давай-ка подсчитаем мои убытки. Мой мустанг из-за того, что меня арестовали, остался бесхозным, и я не думаю, что мне удастся его вернуть, а он, знаешь ли, далеко не из дешевых, помимо прочего, хорошо обучен — это раз. Два — моя подвеска и деньги, которые хоть и вернулись ко мне вместе с тобой, явно не на эту комнату должны были быть потраченными. Три — я не просто так приехал в Батон-Руж, а чтобы кое-что разведать, а там уж, дождавшись братьев, провернуть одно дельце. И четыре — что считаю, посмотрев на мои побои, в дополнительных пояснениях не нуждается. — Прости, — виновато голову опускает Чимин, обнимая свои колени. — Подвеску верну, — тянется к своей шее, чтобы ее с себя снять. — Так-то есть еще пятое, что — сюрприз, аннулирует предыдущие четыре пункта, так что можешь оставить моего волка себе.       Омега непонимающий взгляд на него исподлобья кидает. Подвеска остается лежать меж ключиц. — Пятое — это ты, Минни. Предложи мне все переиграть и я бы от этой возможности отказался, ведь иначе нам никогда не встретиться, — тепло улыбается Юнги. — Я тебе не верю, — в ответ Пак бубнит, отворачиваясь, — Вы, альфы, глазами любите, а мы, омеги, ушами, чем обе стороны успешно пользуются. И вообще! — с темы щекотливой соскальзывает, боясь словами альфы проникнуться, — Как тебя шериф-то нашел? Какого черта тебя именно он, а не кто-нибудь в той комнате обнаружил? — Тут все просто. Один из моих недоброжелателей признал во мне белого волка. Вероятно, я с ним где-то когда-то встречался, хотя обычно я своим лицом при ограблениях не свечу. Потом этот самый недоброжелатель, надеясь получить награду, меня и сдал, — кратко поясняет Юнги, украдкой поглядывая на обнаженного перед собой паренька, что, опасаясь ему больше нужного показать, никак не приступит к помывке. Это точно тот самый беззастенчиво бедра его седлавший, ножки при любой возможности демонстрирующий и пылающий в его объятиях омега? Как он может в себе несовместимое совмещать и ни разу нигде не проколоться? Как он вообще при такой застенчивости, явно сейчас не наигранной, на себе прикосновения кого бы то ни было терпит? Невероятное самообладание. — Я многое о тебе слышал. Ты своего рода легенда в определенных кругах. Но почему тебя белым волком прозвали? Что-то не больно-то ты на индейца смахиваешь, чтобы подобное имя носить. — Моя приемная мама — индианка, она всем в нашей семье раздала прозвища, в том числе и мне. Правда мое не как белый волк переводится, а как маленький, но, видимо, кто-то не так услышал, чему я на самом деле рад. Ладно еще белый — тут я в силу своей бледной кожи согласен, но какой из меня маленький? Рост это еще не все! — умилительно Юнги надувается, чем утверждение свое обесценивает и вызывает у Чимина смех. — Да уж, а как это звучит на индейском? — Хониэхэка. — Язык сломать можно, но мне нравится. А как остальных из твоей семьи зовут и где твоя родная мама или, может быть, у тебя был папа? — Папа, но он, как и мой отец, был застрелен, когда мне семь лет исполнилось, а вот кем — неизвестно. Потом меня их друзья, Ким Намджун — Хонон, что означает медведь, и его супруга Миджина — возвращение луны, к себе забрали и на равных с собственными сыновьями вырастили. Старший из них — Хосок — Ахэну, смеющийся, он альфа, а вот младшенький Тэхен — омега, прозванный Сельвой, что переводится как дикий или же лесной. — Это все так необычно и интересно и… Извини меня, если болезненную для тебя тему поднял, — Чимин шепчет, чужой руки в поддержке дотрагиваясь. — Ничего. Все давно переболело. Может, чтобы было честно, и ты о себе что-нибудь расскажешь? — предлагает Юнги, его маленькую ладошку сжимая в ответ. — Было бы что, но ладно, — тяжко вздохнув, соглашается омега, — Мне восемнадцать, и я, как и ты, сирота, но, в отличие от тебя, я своих родителей не помню и рос, пока не встретил Бэкхёна, в церковном приюте. Мне было тринадцать, когда он, ты его мог на той сцене рядом со мной видеть, меня оттуда забрал и потихоньку обучать своему ремеслу начал, а какому, ты и сам догадаешься. Мне не особо нравится этим заниматься, но моей любви и благодарности к наставнику это никогда не отменит. Я хоть и выряжаюсь как шлюха, но никогда никому не позволял в губы себя целовать, о чем-то большем и речи тут не идет. Ты первый, с кем я, ну… — скулами розовеет, потупив взгляд. — Мне жаль, а вот от последнего тобой озвученного я счастлив.       Чимин от заявления Юнги пуще прежнего красками малиновыми по воде растекается. Голый абсолютно с ним таким же в ванне сидит, с абсурдности ситуации под землю провалиться готовый. Вместо того, чтобы этим как следует озаботиться, он ему внимает, о себе не отказываясь сказать пару слов. Альфа, впрочем, тоже хорош. Вместо того, чтобы на него, как большинство из его породы, наброситься, он лыбится по-дурацки и ничего большего, чем поглаживания его руки, себе не позволяет. — Счастлив он. Мойся давай, — ворчит Пак и голову окунает в воду, чтобы намочить волосы, на что усмехаются, но не спорят и примеру его следуют.       Пока Чимин тщательно намыливает волосы и тушь с яркой подводкой стирает, Юнги неотрывно за ним наблюдает, взглядом потемневшим гуляя по крыльям ключиц и тонкой, освобожденной от атласной ленты шее. К ореолам розовых сосков постепенно спускается и вновь вверх поднимается, где оставшееся без макияжа лицо по новой его влюбляет в себя. — Я был прав. Без боевого раскраса тебе намного лучше, — улыбается, забирая из рук растерявшегося юноши мыло и к собственным волосам приступает. — Хватит надо мной издеваться и все эти странные намеки делать, — бурчит Чимин, — Я на это не куплюсь. — А я тебя и не покупаю. Зачем, если я тебя уже украл? — смеется мужчина. — Опять ты за свое! Раздражаешь. И это я тебя так-то украл, если подумать, — хочет пнуть в бедро альфу омега, но в последствии явно не его задевает, а кое-что поинтереснее, и, к счастью для обладателя этого самого «поинтереснее», лишь по касательной. — Оу, осторожнее, Апельсинка, а то я сочту это за приглашение, — за лодыжку Чимина перехватывают, оставляя на ней поцелуй. — Такая же, как и ты, маленькая, — шепчут. — Из нас двоих не меня маленьким волком прозвали, — безуспешно ногу пытается из цепких лап Юнги высвободить Чимин, пылая от смущения, кажется, всем своим существом. Странно, что лохань под ним до сих пор еще не загорелась. Огнеупорная, очевидно. — Но именно ты из нас двоих являешься крохой, — легко парирует Мин. — А ты придурком, — Пак все-таки вырывается, половину воды расплескав на пол. — Как грубо. — Зато честно. И перестань пялиться! — Это выше моих сил. — Да тебя, похоже, все выше, коротышка! — По больному ведь бьешь. — Я и по-настоящему могу ударить, а теперь во избежание этого закрой глаза и, пока я не разрешу, не открывай. — Ладно, — как-то подозрительно быстро соглашается Юнги, но подмерзший в остывшей воде Чимин на это внимания не обращает. Проверяет выполнена ли была просьба, а в том убедившись, выбирается из лохани. Воздух кожу мокрую холодит неприятно и мурашками ее заставляет покрыться. Омега, просверкав округлыми ягодицами перед жаждущим взором подглядывающего за ним альфы, спешит за неимением полотенец простыней обмотаться и ныряет в кровать, чтобы как можно быстрее согреться. — Открывай, — говорит он, посмотрев на мужчину, и от вида его бессовестных глаз и улыбочки сахарной понимает, что его опять обманули, взглядом беззастенчиво его обнаженного облапали. — Ты все видел, — не спрашивает — утверждает, то ли от гнева, то ли от смущения лицом полыхая. — И увиденным остался хоть и ментально, но удовлетворен, что не скажешь о реальном. Ты очень красивый, Минни, — вкрадчиво Мин произносит, уголки губ приподнимая. — Бесстыдник, — шипит Чимин, в омутах своего тигрово-лилейного сада топя Юнги, который, находясь даже в нескольких от него метрах, отчетливо в янтарных радужках крапинки древесные видит. Цвет невероятный они создают, побуждая задуматься Мина о том, земное ли перед ним существо. Разве у людей такие глаза бывают? — Сказал тот, кто кружевные чулки носит, кому ни попадя их демонстрируя, и корсеты на голое тело. — Я не из прихоти подобное ношу. Думаешь, мне нравится ловить на себе похотливые взгляды? Но в моем ремесле без этого никак. У меня, знаешь ли, нет ни дома, ни семьи, и мне, чтобы выживать, приходится воровать, что, кстати, и ты делаешь. Не так, конечно, как я, твои грабежи намного масштабнее и все же… Я не горжусь этим, но не могу иначе. Либо так, либо оказаться в публичном заведении или еще где похуже, хотя куда уж хуже-то? Будь у меня возможность свои дела проворачивать, как твоя банда, я бы… — Ты бы к нам вписался. Миджина бы тебя приняла как родного, да и все мы… Тэхен давно себе брата омегу хочет, ворча, что кругом одни альфы. — О чем ты говоришь? — взгляд непонимающий поднимает на мужчину Чимин, комкая в кулачках простынь. — О том, что я тебя с собой забираю. Выбраться бы как-то из города только, — как само собой разумеющееся озвучивает Юнги. — Спятил? — Отнюдь. Я не дурак, чтобы мне понравившегося омегу, а тем более своего истинного отпустить. Ты лучшего достоин, Минни, и я это лучшее собираюсь тебе обеспечить, — последние мыльные разводы со вновь белоснежных волос смыв, в чем папа родил поднимается на ноги Мин. Удар двойной для неискушенного юноши: обнаженный Юнги и его легко с уст сорвавшееся признание.       Чимин беспощадно на сушу выкинутой рыбкой рот в шоке немо распахивает, не зная, что на такое ответить, а взгляд ниже туда, куда не должен, куда нельзя никак, падает. «Большущий!», — визжит мысленно он, полувставшее естество альфы узрев. — Простынкой не поделишься? — насмешливо спрашивает, вылезая из ванны, тот, прекрасно интерес Пака заметивший и… учуявший. Плоды его цитрусового аромата налились и с ветки упасть в руки Юнги готовы. — Обойдешься, — в ответ буркают, плотнее в ткань хлопковую с головой кутаясь. — И в смысле лучшее мне обеспечить? Т-ты предлагаешь мне с тобой к Испанскому пику п-поехать? — чуть от волнения заикаются. — Не предлагаю, а ясно свое решение по отношению тебя излагаю, — рядом с парнем плюхается мужчина, краем его импровизированной накидки обсушиваясь. Не на влажную же кожу надевать одежду? — Но я не хочу! — отбирает простынь Чимин, кидая в него белье, чтобы он пах наконец-то прикрыл, и за своими короткими панталончиками тянется во избежание на честь посягательств. С этого станется! Истинный блин. Сказки глупые и лапша на ушах вместо сережек. — Да ну? — демонстративно перед Чимином брошенное натягивает Юнги. — Еще раз повторюсь, я тебе не верю, как не верю и в истинность. Обрюхатишь меня и где-нибудь в прерии бросишь. — Ууу, а ты уже все распланировал, только тут поправочек несколько необходимо внести. Не обрюхачу, а плод желанный тебе, а вернее нам подарю, но это позднее немного, ты еще молод. Бросать тебя я и подавно не собираюсь. Ты в каком веке вообще живешь? Не каменном ли? — Хватит! Ничего не хочу слышать! — уши ладошками накрывает омега, головой мотая. — Господи, ну почему я Бэкхёну не внял, он же предупреждал никому не симпатизировать, разумом, а не сердцем думать. — Не слушая сердца, человек пустой оболочкой становится, — за подбородок омегу альфа берет, посмотреть на себя его заставляя, — Но тебе это не грозит, так как ты явно не головой думал, а именно что этим, когда из тюрьмы меня вытаскивал, — ладонь укладывает по левую сторону его тяжело вздымающейся груди.       Момент искренний, взгляды скрещенные и в унисон они самые бьющиеся, если бы, как это часто бывает, не одно но: жалобно заурчавший живот Юнги. — Неловко вышло — смеется он. Чимин ему вторит: — Я там для тебя пару булочек с кухни стянул. Чего-то посущественнее, увы, не нашлось. — Да ты ж моя кроха, — растерянностью юноши пользуясь, в щечку его Юнги чмокает и, как ни в чем не бывало начав в ранее принесенном свертке шариться, сразу же находит там выпечку, жадно в нее зубами вгрызаясь. — Там еще фляга с водой, — смущенно за ним наблюдает омега, радуясь, что своего альфу голодным не оставил. Своего? Все-таки мозги ему успели запудрить, чему воспротивиться бы, а Чимин дурак дураком улыбается, под простыней надевая белье. Все мы в чувствах первых и оттого самых что ни наесть чистых и сильных такие. «Священных, Великим Духом благословленных», — скажет Миджина, очередную своего народа легенду своей дружной стае рассказывая в будущем, сидя у костра, но а пока… — Хофешь? — спрашивает Юнги, не удосужившись прожеваться, протягивая Чимину вторую булочку. — Ешь. Я перед тем, как пойти тебя спасать, плотно поел. Мне завтрака обычно на целый день хватает, что и к лучшему, учитывая наше нынешнее положение, да и мы с Бэком не часто шикуем, а особенно, когда прячемся от служителей закона. Другое дело, когда на природе оказываемся, там и поохотиться можно и ягод вдоволь наесться.       Мин хмурится: — Но так же нельзя. И подожди… ты и охотиться умеешь? — А что такого? — Духи, ну и омега. Точно у нас приживешься. Мы же буквально в голом поле около леса живем, но… — указательный палец многозначительно вверх поднимают, — Никогда не голодаем и ты не будешь, — в приоткрытый рот юноши насильно выпечку впихивают, — Жуй и не выделывайся. Что я за альфа такой буду, если позволю моему омеге недоедать? — Дурак, — колокольчиковыми переливами слух Юнги Чимин ласкает, откусывая кусочек. — Зато твой, — выуживает мужчина флягу из складок на кровати лежащей одежды. — И я тоже дурак, — откладывая в сторону булочку, шепчет Чимин, взглядом странным в напротив лицо вперившись, как будто что-то для себя решает. Уже решил. — Почему? — теряется альфа. — Вот поэтому, — дождавшись, когда мужчина напьется, целует его юноша и, вмиг отринув все сомнения, решительно валит его на постель. — Минни, ты уверен? — глазами ошалевшими на него смотрит Юнги, когда тот его бедра седлает, ненадолго от покрытых корочкой губ отрываясь. — Заткнись, пока я не передумал, — дыханием горячим уста опаляют чужие, плеч движением сбрасывая с них ненужную больше простынь. — Так заткни меня, — усмехается Мин и сам же первым в рот податливый впивается, талию стройную его владельца змеями оплетая. Как же он долго об этом мечтал, даже за решеткой находясь, об этих персиковых пухлых губах думал. Терзает их сейчас и язычок омеги посасывает, по кромке его зубов своим проходится. Вкусно. Вверх к лопаткам ладонями поднимается и сразу же вниз их на сочные ягодицы, ничем, кроме белья шелкового, не сокрытые, спускает. Чимин в поцелуй стонет, елозя по паху Юнги, чем только сильней его распаляет, в желании, необузданном, дичайшем, гореть вынуждая, на себя обрекает и на невозможность от него оторваться. — Чертов альфач. На кой меня с тобой связала нелегкая? — носом утыкается в бешено пульсирующую жилку Пак. Аромат мятно-льдистый, но для него почему-то не хуже пламени обжигающий, вдыхает. Быть может, и вправду не сказка? Может быть, Юнги и вправду его истинный? — На счастье, Апельсинка, — местами Юнги меняется. Над ним нависает, видом распятого под собой юноши наслаждаясь, но нет у него, очевидно, выдержки никакой. Точно не с ним, не с Чимином. Цветы в разлете острых ключиц садит губами, которые через часов несколько лепестки яркие раскроют, красками нальются и никогда не завянут — Юнги не позволит. И шею ими сейчас не обделит тоже, к ореолам розовых сосков языком прогуляется, вздох судорожный в груди вызывая омеги, а в награду в волосах, все еще влажных, руки, прядки в наслаждении первозданном оттягивающие, получит. — Щекотно, — пищит Чимин, язык в своем пупке и приспускающееся вниз белье чувствуя. — А так? — на головку розоватую, из-под ткани показавшуюся, дуют. — Ах, что ты делаешь? — отбрыкаться пытается Пак, что ладонями сильными пресекается, намертво его бедра пригвождая к кровати, — Ты сумасшедший, — повержено стонет, ощутив на своем члене тесноту рта мужчины.       Ничего ему на это по причинам понятным не отвечают, аккуратный орган омежий с упоением лаская. Ноги резко в воздух вздергивают, картину соблазнительную смазкой сочащейся звездочки открывая. Лижут ее, внутрь толкаются под жалобное поскуливание сверху, добавляют к языку указательный палец. — Не больно? — спрашивает Юнги, осторожно стенки тугие раздвигая. — Н-нет, но… стыдно, — лицо ладошками закрывает Чимин, бедра сводя, а в итоге в плен свой заключает ими голову Мина. — Тут нечего стыдиться, — мурчит альфа и вновь к судорожно сжимающейся дырочке припадает губами, средний палец к указательному присоединяя. Тщательно для чего-то большего его готовит, на нервов давит комочек и третий внутрь толкает, ни капли смазки природной мимо губ жаждущих не упуская. Чимин в экстазе бьется и при очередном касании к простате щеки и лоб Юнги белесой жидкостью пачкает, что-то невразумительное в потолок прокричав. — Эй. Не прячься от меня, — руки отнимает мужчина от лица парня, предварительно свое обтерев простынею, чтобы дополнительно его не смущать, — Тебе было хорошо, мне приятно, что в этом постыдного? — П-просто это все для меня впервые, и я… Это же омеги обычно… ну… а не альфы… — мямлит Чимин, смахивая слезинки наслаждения с уголков глаз тигровых. — Что за глупости и стереотипы? В нормальных парах все обоюдно происходит. Омега не обязан только отдавать, а иначе это уже не любовь, а какое-то, прости, потреблядство. — Потреблядство? Что это? — растерянно ресницами, как бабочка крыльями, юноша хлопает. — Эм… ну… это слово мой братец Тэ-Тэ придумал, не бери в голову, — посмеивается неловко Юнги. — И сейчас вообще-то не об этом, а о нас, — в щечку зардевшуюся целует, нос, щечку вторую, пока наконец к губам, без него заскучавшим, не возвращается.       Чимина, еще не отошедшего от первого в жизни оргазма, накрывает по новой. Вкус собственный на чужом языке ощущает, который отвращения не вызывает, наоборот, перчинки добавляет какой-то. Остро. Горячо. Жарко. В цвет его рыжих, по подушке разметавшихся в беспорядке волос. В лопатки партнера впивается ногтями, позабыв о его синяках и ушибах, но Юнги, захваченный страстью вперемешку с сердце щемящей к истинному нежностью, боли не чувствует. Он чувствует совершенно другое… Как, несмотря на стеснение, открывается для него омега, как слепо уста его ищет, если он их в угоду шеи беззащитной оставил, как ногами его торс оплетает, потираясь об его живот членом. Пора… — Расслабься и не зажимайся, — просит Юнги, снимая с себя белье. — А это твое… точно в меня влезет? — паникует Чимин, на орган внушительный, с ростом альфы не вяжущийся, смотря.       Альфа смеется: — Конечно, он же для тебя таким вырос, — к естеству омеги приставляет головку объемную, дразняще ей по нему проходясь. — Идиот, — пяткой в бедро мужчину пинают. — Иду на повышение. С дурака до идиота… — Давай уже. — Как скажешь, — с трудом, но сразу же до конца входит Юнги, стона не сдерживая. Как же, черт возьми, узко.       Чимин, зажмурив слезящиеся глаза, вскрикивает громко и, не вняв ранее озвученной просьбе Юнги, зажимается. Не может ничего с собою поделать. Больно, хотя и терпимо, возможно даже хорошо, если расслабиться, но у него не получается. — Тише, Минни, — успокаивающе его по животу поглаживают, — Выдохни, вот молодец. Как ты? — Прости, я… — Шш, за что ты опять извиняешься? — пробный толчок делает Мин. — Просто я такой неумеха… — Тем лучше, — медленно, по миллиметру выходит Юнги, чтобы затем обратно до шлепка звонкого член в нутро Чимина вогнать, точно попадая в нужную точку. — А знаешь почему? — темп начинает наращивать. — И п-почему же? — стонет омега. — Потому что я у тебя первый, а другого у тебя уже не будет. И знаешь, мне невероятно это льстит. Ты с жизнью такой и умудрился себя сохранить. — Еще скажи, что т-тебя ждал, — требовательно альфу к себе притягивает Чимин, не согласный обходиться без его поцелуев. — Скажу, — хмыкает Юнги, то, чего так Чимину желалось, даруя: его им смятые губы и закинутые на плечи длинные ноги.       Секунды, минуты проходят, а ни первый, ни второй друг другом не насыщаются. Любовь на вкус пробуют, не в силах от нее отказаться отныне, стоны глотают, подожженные страстью, которая не калечит, а страхи с печалями юноши пожирает, согревает тело, чтобы после нежностью смениться, души обоих затапливая. — Ты не кошелек у меня украл, Минни, а сердце, — под себя подгребает альфа омегу, с урчанием волчьим метку на его шее вылизывая, — Неси за это ответственность, — бедрами игриво поводит, но больше, чем на сантиметр, член из-за скрепившего их узла сдвинуть ни вперед, ни назад не может. — Ты вообще меня всего украл, так что молчал бы уж, — в грудь мужчину кулачком Чимин бьет, — И… оу… долго нам т-так? — содрогается от которого по счету микрооргазма. — Что-то не нравится? — намеренно меж его бедер ерзают, мочку прикусывая. — Ты не нравишься. Хватит! Ах, ты ж черт…       Юнги счастливо смеется: — Я тебя тоже люблю, Апельсинка.

***

      Чимин наотрез отказался от третьего захода, аргументируя это тем, что у него все болит, а Юнги не в простыни его вжимать надо, а озаботиться своими синяками, но озаботился, конечно же, об этом только сам Чимин, щедро его ушибы мазью целебной сейчас смазывающий, в процессе чего улыбку не сдерживает, о чем-то своем думая, пока альфа жалостливо скулит от, по его мнению, пыток: — Ну Минни! Больно же. — Расслабься и не сжимайся, — гаденько подхихикивает омега над ним, припоминая ему его же слова. — Какой ты мнительный все-таки, — бурчит Мин. — Ага, но это не отменяет того, что я о тебе забочусь. И вообще… что-то тебя не особо боль волновала, когда ты… Не заставляй меня это произносить вслух! — швыряет юноша в лицо мужчины рубашку, чтобы он прекратил ухмыляться. — Все еще смущаешься, — откинув ненужную вещь, констатирует с улыбкой Юнги, в ближайшее время точно одеваться не собираясь. Белье надел и ладно. К губам напротив было уже тянется, но, услышав подозрительный звук в коридоре, напрягается и, встав на ноги, револьвер с тумбы хватает. — Что такое? — спрашивает Чимин шепотом, обеспокоенно за его действиями наблюдая. — Пока не знаю, но лучше накинь на себя что-нибудь.       Пак, понятливо кивнув, облачается в отброшенную альфой рубашку и из сапожка нож достает. На всякий случай. — Чимин, ты здесь? — едва слышное по ту сторону доносится голосом Бэкхёна. Юнги взгляд вопросительный кидает на юношу. — Это Бэк, мой наставник, — к двери омега бежит, но альфа его останавливает. — Сам открою, — за спину его себе задвигает и поворачивает в замке ключ. — Ты скотина, быстро отпустил моего Минни, или я тебя пулями как свинью нашпигую, — дулом пистолета в лоб Юнги тычут, заходя в комнату. — Эй-эй, полегче, — примирительно обе руки перед собой мужчина приподнимает, оглядывая омегу экзотической красоты, чем-то неуловимо с Чимином похожего, — Ему ничего здесь не угрожает. — Кроме тебя, очевидно, — фыркает Бэкхён, и не думая опустить пушку. — Чимин, собирайся и… — носом поводит неверяще, смешенный аромат пары вдыхая, — Боже, вы что, переспали? Какого хрена? Да я тебе за такое, тупая кобелина… — Бэк! Все не так. Я сам. Юнги меня ни к чему не принуждал, — выйдя из ступора, решительно загораживает Чимин альфу собой от едва не набросившегося на того Бёна. — Он еще тебя и пометил… — обреченно закрывает омега глаза, заметив на шее юноши огромный укус, — Я же только вчера тебя предупреждал! Где твои мозги были, Минни? Мало того, что в известность меня не поставил, куда идешь, так еще и из-за этого… Да только мертвый о вас в городе не судачит! Ищейки шерифа вас везде ищут! Ты хоть понимаешь, во что ввязался?! — кричит, обнимая всхлипывающего Пака, — Ну ничего, не плачь. И не из такого дерьма выбирались. Уедем далеко-далеко, где тебя никто никогда не найдет. — Бэк… прости. — Не надо, не извиняйся. Все мы по юности глупости совершаем. Все поправимо, не унывай. — Бэкки, ты не понял, — отстраняется от старшего Пак, утирая с лица слезы, — Я никуда не поеду, вернее поеду, но только с Юнги… Он мой истинный альфа и я… люблю его? — Что? — ошарашенно назад отшатнувшись, тяжело к стене приваливается Бэкхён, судорожно хватая ртом воздух. — Позвольте… — вновь вперед Юнги выходит, к себе Чимина притягивая. С трудом довольство от признания неожиданного сдерживает, но не та, к сожалению, ситуация, чтобы своего смелого мальчика до писков затискать. — Заткнись. Не с тобой разговариваю, — зло выплевывает Бэкхён, — И оденься уже, тоже мне. — Бэк! Зачем ты так? — расстраивается Чимин. — Я тридцать восемь лет уже Бэк и побольше тебя видел и знаю. Он же бросит тебя! В грязь твои чувства втопчет. Он же… бандит! Одумайся. — А мы с тобой тогда кто? — вопрос, болью прошитый насквозь, Чимин задает, в руку своего альфы до крови отлива вцепляясь пальцами. — Чимин… — И все же я выскажусь, а иначе вы своими криками всю гостиницу на уши поднимите, если не уже, — говорит Юнги, — Бэкхён, я понимаю и вижу, насколько вам дорог Минни, но и мне он, поверьте, дорог не меньше. Я люблю его и собираюсь увезти его к своей семье. И раз родителей у него нет, то его руки я прошу у вас, как самого близкого для него человека. — Юнги? — от Чимина растерянное, — Ты хочешь взять меня замуж? — Да, если ты не против, — тепло ему улыбается Мин. — Я… я… — Согласен он, — оторвавшись от стены, буркает Бён, все без лишних слов по одному только засиявшему личику мальчишки понявши, и, подойдя к кровати, устало на нее опускается, начиная нервно по бедру барабанить пальцами. — Бэкки... Папа, — приблизившись к нему, на его колени Чимин как в возрасте подростковом усаживается, и утыкается в его шею носом, вдыхая лимонный, так похожий с собственным аромат. В нем нотка чайного дерева от долгих лет в разлуке с меткой поставившим Бэкхёну альфой едва уловима, за двадцать лет с ним порознь притупилась, но все так же покалывает, о прошлом забыть не давая. — Папа? — побледнев, переспрашивает Бэкхён севшим голосом. — Ну да? Ты против? Просто ты мне правда самым настоящим стал папой, — смущенно Чимин бормочет. — Нет, конечно, Минни, ведь я… Впрочем, неважно. Главное, что я тебя, непоседу, люблю и, что уж теперь, выбор твой принимаю тоже, но… — взгляд угрожающий на Юнги Бён переводит, поглаживая по спине своего ребёнка, — Если этот… — Он не этот! — Ладно, не этот. Если Юнги тебя хоть раз обидит, богом клянусь, я его убью. — Я сам его убью, если такое когда-нибудь случится, — смеется Чимин, облегченно выдохнувший от того, что Бэкхён его поддержал. — С кем я связался? — улыбается Мин, глядя на семью. Не может он обнимающуюся пару по-другому назвать. Чувствует их узы, для кого-то, но не для него, незримые, и понимает, что разлучать папу с сыном не хочет. — Бэкхён… вы можете поехать с нами. — Да! Папа, соглашайся! — воодушевленно Чимин в ладоши хлопает. — Нет, Минни. Это уже не моя история, а твоя, — прядку огненную с щеки сына убирает Бэкхён, улыбаясь печально. На этот раз не он, а его оставляют. — Но как же… — непонимающе на старшего смотрят. — Мы еще увидимся, я тебе обещаю, но сейчас… тебе придется научиться обходиться без меня. — Но как ты нас потом найдешь и куда ты теперь сам? — Я умею видеть то, что не видно другим, и задавать правильные вопросы. Вас же я как-то здесь нашел, — усмехается иронично Бён, прекрасно с семьёй Юнги знакомый, оттого и доверился. Намджун и Минджина не могли вырастить недостойного, — А куда я… Знаешь, спустя столько лет мне непреодолимо захотелось навестить одного человека. — Того альфу, да? — догадывается Чимин. — Именно. — И что ты будешь делать, когда с ним встретишься? — До нитки его, конечно же, обдеру. — Не сомневаюсь, — хохочет Чимин, обхватывая шею Бэкхёна руками. — И да… Я собственно чего пришел-то… Как я уже говорил, вас повсюду ищут, выбраться вам из Батон-Руж возможным не представляется, но! У вас же есть такой прекрасный я, которого вы сейчас внимательно выслушаете.       Вообще-то он явно не для того, чтобы в побеге им помогать, сюда шел, но чего не сделаешь ради ребенка, в глазах которого при взгляде на своего альфу точно то же самое, что и у него самого девятнадцать лет назад. Любовь... Бэкхён не соперник ей, что тогда, что сейчас он перед ней бессилен. Все бессильны, не будем юлить.

***

      Бэкхён на пристани стоит, глядя печально вслед удаляющемуся парому, который его сына все дальше от него по Миссисипи уносит вместе с нерадивым альфой, им лично в черный перекрашенным и щеголем молодым выряженным. Чимин, притворившийся его юным супругом, шляпку поправляет на голове и рукой с палубы ему машет, почти переваливаясь через борта, если бы не крепко держащий его Юнги. — Я люблю тебя, сынок, — сквозь слезы невольные произносит Бён, — Пожалуйста, будь счастлив.       Ветром подхваченные слова к Чимину летят. Не разбирает он их, но как будто бы и так, о чем они, знает. Улыбается тепло и одними губами в ответ шепчет, что «обязательно и непременно, не переживай, папа». Бэкхён ему верит, в последний раз взгляд меланхоличный кидая на реку, где минутой назад в свете лучей раннего солнца паром исчез. — Ты бы гордился нашим сыном, Чанёль, — в пустоту выдыхает и за деревьями пышно цветущих магнолий скрывается. Его путь еще не закончен.