Тоже является частью вселенной

Пол понял, что не сможет сдержать слез. Он даже не смел поднять взгляд от столешницы и посмотреть маме в глаза. Кухня была такая светлая, уютная, большая; здесь пахло конфетами и мукой, мыльным раствором для пола. Здесь было так хорошо, и ему было так стыдно здесь находиться. — Сынок, — сказала мама успокаивающе. Он всхлипнул и выдавил: — Меня поцеловал мальчик. — Так, — сказала мама. И зачем-то спросила: — А что за мальчик? У Пола особо не было ни времени, ни сил, чтобы соображать — да и какая сейчас разница? — Питер, — ответил он. — Питер Забриски? Из того красного дома на девятой улице? Он кивнул. — Помню его. — Конечно же, она помнила его. Питер был у них дома несколько раз, и мама, это ведь была его новая мама, всегда была вежливой с ним. Но она со всеми была вежливой и очень-очень спокойной. — Хороший мальчик. Но что важнее. А ты этого хотел? — Что? Пол не мог сообразить, к чему она вела. Если он сейчас скажет «нет», все обойдется? Но тогда, выходит, он подставит Питера. А если «да», очень ли сильно разозлится мама? — Ты хотел, чтобы он тебя поцеловал? Только честно. — Она потянулась и взяла его за руку. — Не переживай так, мне просто надо понять. — Мне... — он помедлил, соображая, как объяснить. Питер не настаивал, но, с другой стороны, Пол не решился бы сам. Да он толком и не думал о таком. Просто ничего не сделал, когда... Но ему понравилось. Наверное. Губы у Питера были мокрые, теплые и очень мягкие, так на вид и не скажешь. — Было интересно? — Неплохо. Пол не понимал. — Но почему тогда ты плачешь? — продолжала спрашивать мама. — Потом еще что-то было? Он обидел тебя? Пол замотал головой. Когда поцелуй закончился, и до него наконец дошло, что случилось, он так испугался, что попытался убежать. Питер догнал его, взял за руку, как мама сейчас, и стал говорить почти то же, что она сейчас говорила: «Я обидел тебя? Тебе неприятно? Ты не хотел? Ты бы сказал. Прости меня. Я никогда так больше не буду, только не расстраивайся». Он даже не сказал «не злись». У Пола вообще было плохо с этим, он больше обижался, пугался и сбегал, но не злился почти никогда. — Я не... — сказал тогда Пол и замолчал. Было очень сложно. На самом деле он хотел, чтобы это случилось еще раз. Это бы значило, что он стал к Питеру ближе, гораздо ближе. Но если бы Питер мог быть просто его другом безо всяких поцелуев, было бы гораздо лучше? Правда же? Но понятно ведь, что даже если человек говорит «я так больше не буду», это совсем не значит, что у него выйдет относиться к Полу как раньше. И тогда стоило бы сказать Питеру правду? — Ты хочешь подумать? — спросил Питер. Пол кивнул. — Можно я провожу тебя домой? — попросил тогда Питер, и на этом история в общем-то и заканчивалась. Следующие несколько дней они виделись в школе. Полу было неловко. Питер ни о чем не расспрашивал его, заводил только совсем бессмысленные разговоры вроде «на обед будет итальянская кухня», «я тут прошел шестой уровень в Эковорриорс, ты не поверишь, там в конце такой сюжетный поворот! Есть возможность полностью модифицировать персонажа и дальше играть за другую сторону до конца, говорят, та ветка даже интереснее, чем основная», «а у вас те же варианты лабораторных, что у нас?» Полу было без разницы, что есть, лишь бы съедобное; на судьбу человека-дерева ему было глубоко наплевать: своя интересовала его куда больше; и он был уверен, что Питер прекрасно знал: у всех классов, которые проходили курс экохимии, варианты лабораторных совпадали. ...мама терпеливо ждала его ответа. — Но так ведь не должно быть, — сказал Пол. — Так нельзя. — Почему? — спросила мама. — Пары, не дающие потомства, противны человеческой природе, — всплыло откуда-то в голове. Мама вздохнула очень тяжело; ее пальцы сжали ладонь почти до боли. На этот раз она злилась, именно злилась, и Полу стало мучительно страшно. — Мы все-таки упустили это в твоем воспитании, — произнесла наконец она. — Честно говоря, думали, что ты сам все увидишь. И у тебя в шкафу... там ведь есть, например, «Дорога до леса»? Я сама ее туда ставила. Ты не читал? Он наверное, должен был? Пол помнил эту книгу; в шкафу она всегда лежала на третьей полке справа, такая толстая, в карамельно-розовой обложке, и пахло от нее горечью и незнакомыми цветами. Когда он только приехал, родители сказали, что постарались собрать для него все, что поможет ему освоиться. Но ему вполне хватало энциклопедий. Художественную литературу он не очень-то и любил. Он покачал головой. — Это история про двух мальчиков. Один был из Онтарио, а второй вырос в Йорке. Очень непохожие люди. Ладно, зачем я рассказываю? Думаю, ты узнаешь сам. Прочитай, пожалуйста. Она старая, но это одна из моих самых любимых книг. Там есть часть с путешествием через горы, мне казалось, что я все это вижу в своей голове. Перечитывала раз пятнадцать. По ней, конечно, снимали кино, но ни один фильм не сравнится. Хотя, если хочешь, можешь и посмотреть. — Я прочитаю, — низко склонив голову, пообещал Пол. — А в школе? — спросила мама. — Вы разве никогда не проходили такой литературы? Ох, ладно, я знаю, что ты прогуливал. У него перехватило дыхание. Это было ужасной неблагодарностью с его стороны после того, как его приняли в семью. Здесь не нужно было постоянно тревожиться. Еда была свежей. Его комната, пусть и небольшая, закрывалась на замок. Родители никогда не ругали его, хоть он и был уверен — это просто потому, что он очень старается. Он мог возвращаться поздно, и все улицы были освещены, но если не были — тоже ничего страшного. Обычно их развозило такси, но он мог и прогуляться — если хотел. Пол боялся ходить один первые полгода, и его везде сопровождала мама или социальный работник, а потом как-то привык, и ему даже понравилось, что можно не испытывать страха. Он мог делать себе вещи. Он мог сам выбрать, чем заниматься. Здесь было так хорошо, и после всего этого он даже не стал нормально учиться. — Эй, эй. — Мама трясла его за плечо. — Это всего лишь литература. Захочешь стать микробиологом — она не пригодится тебе никогда в жизни. Ничего страшного. В твоем возрасте я терпеть не могла школу. Хотела улететь на Северные хребты и фотографировать там подснежники и просыпающихся сурков. Пол в удивлении поднял на маму глаза. Она улыбалась мечтательно, как будто воспоминание было окрашено радостью. — А потом? — Я полетела, — рассмеялась мама. — Сначала нашла, где пройти курс фотографии, а потом полетела. Заболела там в первую же неделю. Я не привыкла к таким холодам, и воздух там разреженный, было тяжело. Месяц, наверное, приходила в себя. Я в итоге окончила школу на полгода позже, чем все остальные, — пришлось кучу всего учить и сдавать заново. Зато! — Она улыбнулась, сощурившись так, что глаза почти закрылись. — Зато там я познакомилась с Мартой. Она была на девять лет старше и умела все на свете. Они с женой сейчас живут на западном побережье. Хочешь с ними познакомиться? По видео или съездить в гости? Прямо сейчас не получится, они ждут ребенка, но, может, через пару месяцев. Пол не знал, на что отвечать первым. Это все было слишком. Он знал Марту; мама часто болтала с ней, но сам он старался не вмешиваться и обычно уходил гулять или запирался в комнате. А вот то, что у нее была жена. Но, что важнее... — Ребенка? — спросил он. — Настоящего, или как я? — Ты тоже настоящий! — тут же возмутилась мама. Он знал, что она так скажет, еще не успев договорить. — Но они ждут маленького. Они даже думали сами его родить. — А как это... биологически? — Ох, — снова огорчилась мама. — Вы просто берете биологический материал, рекомбинируете гены. Есть специальные машины для этого. Что-то можно выбрать — какого цвета будут волосы, глаза... такие, простые вещи. Но не все. Тридцать лет назад вышел закон об этике рекомбинации, за исполнением очень строго следят, так что по большей части это все случайный процесс, как в природе. Но Марта и Джиао обе женщины, так что у них может быть только дочь. — Тетя Джиао? — понял Пол. Про нее он тоже слышал, но не думал, конечно, что все вот так. — Да-да, — обрадовалась мама. — Потом в инкубаторе формируется зигота, из нее эмбрион, а затем родители решают, хотят они сами выносить ребенка или оставить его развиваться в инкубаторе до рождения. — А обычным способом... — начал Пол и застеснялся. — Конечно! Надо же, я и представить не могла, что буду однажды рассказывать тебе, откуда берутся дети. Знаешь что? Давай ты пройдешь курсы по базовым анатомии и этике? Если не хочешь ходить с младшеклассниками, просто позанимаешься дома немного. Идет? Пол снова кивнул. Мама потеребила его за рукав. — Так что там с Питером? Пол снова напрягся, в глазах защипало. — Он тебя поцеловал, тебе было интересно — все правильно? Может, тебе не понравилось, просто скажи ему. Может, тебе понравится кто-то другой, какая-нибудь девочка. А если тебе понравилось — то это же хорошо. И где конец света? Все живы, все в порядке. Не расстраивайся. — Мне понравилось, — очень тихо, осторожно признал Пол. * После Питера всех, с кем Пол встречался, тоже звали Питер: Петер, Пьетро, Пит, один раз Педро. Друзья даже шутили над ним. Что если они познакомят его с Петрой, с ней он тоже будет встречаться? Пол даже думать об этом не хотел. Если друзья однажды найдут ему Петру, с ней хотя бы на одно свидание придется сходить, а он успел за эти годы понять, что женщины — это не совсем то, что ему нужно. Иногда он задумывался, почему нельзя исправить такую простую штуку. Человечество умело (не хотело, но умело) комбинировать гены так, чтобы из инкубаторов рождались лучшие человеческие особи. Можно было вылечить множество болезней, а еще больше — предотвратить. На втором курсе, посоветовавшись с родителями, он согласился на лечение депрессии комбинированным электроволновым способом. Никаких лекарств, никаких побочных эффектов. Почему нельзя сделать то же с его автоматическими реакциями и рефлексами? — Во-первых, — сказала мама, когда он поделился с ней, — это сложнее, чем заставить твой организм вырабатывать немного больше нужных гормонов. А во-вторых, кому придет в голову тратить ресурсы на то, чтобы переучивать людей любить груши и заставлять любить яблоки? Пол только вздохнул. Все было логично: размножение больше не было связано с формированием разнополых пар, смысла в их поощрении и запрете всего остального тоже больше не было. Были еще эти мемностические аппараты — так, за пару месяцев, только попав сюда, Пол выучил язык настолько хорошо, что разговаривал почти без акцента. Разве что когда волновался. Социальный работник водил его на занятия в центр поддержки по будням. По выходным его возила мама. Сеансы длились едва ли по полчаса, но Пол каждый раз упорно не мог вспомнить, что именно происходило. Он будто отключался, стоило ему опуститься на кресло в крохотной полутемной комнате. Потом слова, фразы, образы всплывали в памяти сами собой, исподволь, приходили в голову в самый нужный момент, когда он пытался объяснить, что хочет съесть на ужин или какое дерево видел сегодня на прогулке в лесу. Использование мемностических аппаратов строго ограничивалось: считалось, что они дают слишком большую нагрузку на мозг. Большинство одноклассников, а позже и сокурсников Пола никогда такого аппарата даже не видели. Кто-то всерьез думал, что это городская легенда. Постепенно Пол смирился со своей сексуальностью, как смирялся со всем в жизни. Родители говорили, что он всегда хорошо адаптировался, но ему долго было не с чем сравнивать. К третьему или четвертому в своей жизни Питеру он уже перестал испытывать острое и порой неконтролируемое желание сбежать, спрятаться, закрыться. Он все ожидал, что что-то пойдет не так; и тем, что пугался, отдалялся, ревновал, злился на Питеров, сам же приближал расставания. Ни одно не далось ему с легкостью, но он, как баран, продолжал пытаться, ведомый не собственными решениями, но какими-то инстинктами. Пита он встретил на пятом году университета. В то лето тайфун, прошедший вдоль всего западного побережья, разрушил множество фермерских поселений на островах. Беженцы наводнили прибрежные города, городские жители двинулись глубже на материк. Пита и его брата Энди перевели к ним на курс старше, они оба изучали биологию в широком смысле и специализировались на глубоководной фауне. Здесь, в горах, у них не получилось бы толковой практической работы — но оба как один утверждали, что лекции профессора Джесс К. Стюарт стоят того. Нельзя упустить возможность лично поговорить с автором трехсот публикаций и номером три в интернациональных чартах цитируемости по естественным наукам. Можно пропустить год и вернуться к восстановлению экосистем побережья и написанию дипломов уже подготовленными. Лекции профессора Стюарт по прогностической метеорологии у Энди, Пита и Пола были общими. Немного заторможенная, с невыразительным лицом и тусклым голосом — профессор всегда выглядела так, словно Пит и Энди заинтересовались ей исключительно потому, что она походила на одну из их рыб. — У нас в предыдущем универе один профессор весь на говно изошел. Говорил, что за антинаучную хрень она несет — и все равно остается во всех аккредах, еще и на третьем месте, — шепотом сообщил Пит, когда на лекции они оказались за одним длинным столом. Это была живая лекция, не предзаписанная, а потому особенно интересная. Прогностика Полу давалась с трудом — то ли дело экохимия, комбинаторная генетика или даже статмеханика. — Что за университет? — Западноокеанский. Хаб, не бранчи. Пол выгнул губы уважительной скобочкой: ничего себе. — А сам ты как считаешь? — спросил он уже после лекции. — Я сначала все не мог допереть, что там за схема, а потом как щелкнуло! Об упорядоченном хаосе уже второй век говорят, почему наконец не применить его как-то практически? Кстати, я Пит. — А я Пол, — ответил Пол и, не в силах сопротивляться неизбежному, спросил: — Если ты в этом понимаешь, поможешь мне с домашним? Мне кажется, я упустил что-то в основных положениях, и теперь часть выводов кажется мне несколько... двусмысленной. Неочевидной. — Да не вопрос, — даже обрадовался Пит. — А ты мне можешь показать, как тут что? Или лучше местных ботов потыкать? — Нет, отчего же, могу про все рассказать сам. Я не спешу. Они всюду таскались вместе. Пит лип к нему или он сам к Питу — уже было не разобрать. Не прошло и пары месяцев, как они оказались в одной постели: Пол настаивал на том, что хочет быть принимающим, Пит вообще предпочитал без проникновения; впрочем, одно с другим получилось совместить довольно неплохо. Игрушки с памятью формы тоже никто не отменял. Но самое важное о Пите Пол узнал гораздо позже. На каникулах перед третьим триместром последнего года Пита они отправились в небольшое путешествие по горам. Исключительно комфортное, без даже душка авантюризма, прямо как любил Пол. Вместе с другими туристами короткими перебежками их везли от одного прозрачного купола до другого. Высота и разреженность воздуха менялись очень медленно. Место для каждого лагеря было подобрано с впечатляющей точностью. Из всех куполов открывались виды на полудикие склоны и бесконечное небо. Им выделили время полюбоваться на закат быстро гаснущего горного солнца, снять видео с искусственной лавиной (о том, что сход снега вызван нарочно, предупредил робогид), через толстый стеклопластик можно было увидеть, как живут здешние зверьки, а у самого края, на границе купола и внешнего мира — как ползут вниз вдоль изогнутого стекла корни трав и светлых весенних цветов. В одном из клубов таких корней Пол заприметил мышиное гнездо. Путешествие было впечатляющим, но очень долгим. Постепенно начинало казаться, что декорации повторяются. Все чаще туристы поворачивали назад, да и сами купола становились меньше. Остановке на десятой или двенадцатой — им предстояло провести ночь под самой вершиной, потому что пара богатых туристов неожиданно раздумала ехать дальше, и им, студентам, отдали пустующий сейчас вип-номер — Пол сказал: — Если бы нас не отпускали на открытый воздух, я бы решил, что нам просто показывают красивый фильм на внутренней стене купола. Может быть, даже вообще не отсюда. Они только что потрахались и лежали, покрытые смазкой и спермой. Отделенный стеклопластиком, над ними нависал бордовый градиент неба, и чем темнее он становился, тем отчетливей были видны огромные ясные звезды. — Меня пугает этот вид, — признался Пит. — Такой же был дома, перед тем как все случилось. — Дома? — эхом отозвался Пол. Он уже начинал подозревать. — Не на западном побережье. Дома... который был раньше. — Я понял, — ответил Пол, нарочно с акцентом, но Пит все еще был в своих мыслях. — Меня усыновили в тринадцать. — Меня в двенадцать, — произнес Пол на родном языке, не том, на котором они говорили сейчас. — Что? — хлопнул глазами Пит, наконец повернувшись к нему. — Я не понимаю. — Стоило попробовать, — вздохнул Пол. — Но даже если мы из разных мест, так мы все равно хоть немного менее одиноки. Он сжал руку на широком горячем запястье Пита. Под пальцами билась жилка. — А Энди? — вспомнил Пол. — Он родной. Отсюда. Мы не очень близки, как видишь. Конечно. Даже не зная о Поле всего, Пит сбежал от Энди, едва встретив кого-то, куда больше напоминавшего ему себя, кого-то, с кем будет проще, кого-то, кто достаточно не в порядке, чтобы не предлагать десяток вариантов предупредительной и ненавязчивой заботы. Пол мог задать тысячу вопросов, но в итоге выбрал один: — Ты думал когда-нибудь, что было бы, если бы ты отказался ехать? — Нет, — простодушно отозвался Пит. — Никогда. Я нарочно об этом не думаю. Пол выдохнул, наверное, слишком громко, потому что Пит продолжил: — И тебе не советую. Я мечтал смыться оттуда как можно быстрее. И знаешь, что мне нравится здесь? Все другое. Здесь есть биоэтика и гамбургер с тремя сортами водорослей, поход в горы со всеми удобствами, лекарство от гриппа, экзамены на детей. То, что передо мной извиняются раза три, если наступили на ногу, и то, что я сам извиняюсь. Глубоководные рыбы, которые не менялись последние лет пятьсот. То, что все вокруг разные. То, что я могу поцеловать тебя на улице, в конце концов. Мне хорошо здесь, и я не хочу думать о том, как мне было бы плохо. — Я вспоминаю не потому, что хотел бы остаться, — медленно подбирая слова, проговорил Пол. — Сначала я боялся многого, а сейчас — почти ничего. Я представляю, что было бы, окажись я достаточно глупым, и мне становится страшно. Очень-очень страшно. Как будто я держу в руках камертон и должен щелкать по нему время от времени, чтобы знать, что мой голос — это совсем другие ноты. — Тебе он нужен? — В голосе Пита очень отчетливо слышалось раздражение. Пол не стал спорить с ним; он не хотел ругаться. Он вообще никогда и ни с кем не хотел ругаться. Вместо этого он продолжал: — А те, кто остались там, — как они продолжали жить? Что случилось позже? Нам обещали, что у них всего пара десятилетий. Это значит, что сейчас умирают последние. Им не предлагали, потому что они были взрослые и бесперспективные, или они добровольно обрекли себя на то, чтобы прожить конец света? — Так, — оборвал его Пит. — Ты сейчас просто ковыряешь корочку на ране. Дай зажить. Хорош разводить чернуху. Может, если давно ничего не боялся, тебе сходить на фильм ужасов? Про зомби там или про банды подростков в японской школе. И где конец света от всеобщей любви и единства, а не... Пит махнул рукой. Пол хотел возразить ему: если вечно прятать это в себе, легче не станет, но потом подумал — а может, Питу и не нужно ничего прятать, может, ему не было ничего жаль там, может, у него никогда не было настоящего выбора, просто он однажды проснулся из кошмара и оказался здесь, а вот Пол отчего-то стоит в нем одной ногой и все пытается вспомнить, какого цвета там было небо, имена несуществующих уже друзей и несуществующей уже матери, неясные, но угрожающие предчувствия, вопрос, вопросы, вопросы. Пол открыл рот и произнес: — Давай сходим в кино. — Только с запахами, — обрадовался Пит. — Обожаю с запахами. * Пол пытался узнавать: много ли таких, как они с Питом, рожденных не здесь? Ни виртуальные помощники, ни ручной поиск не давали никакой полезной информации, кроме того, что государственная программа переселения действительно существовала и была активна до сих пор. Называлась она скромно и в описании содержала «переселение из неблагоприятных сред». Никто не хвастался ни спасенными жизнями, ни передовыми технологиями переноса и адаптации. Если бы Пол уже не знал, о чем идет речь, он, как и многие, подумал бы о спасении семей с тех самых островов у западного побережья или об усыновлении детей, вывезенных из религиозно настроенной Польши, например. Очень долго он считал, что его индивидуальные поисковые алгоритмы намеренно сбиты. Он не должен интересоваться другими детьми-мигрантами, чтобы лучше приспособиться к своему новому миру. Не ковырять рану. Он не стал повторно спрашивать родителей — они избегали этой темы, мама только раз обмолвилась: «мне предложили». После разговора с Питом у него появилась новая мысль — возможно, многие из них и сами не хотели быть найденными, выделенными среди других людей, особенными. Он вспомнил собственные школьные годы. Он отвечал всегда: да, переехал, да, издалека, ничего интересного, здесь лучше, не хочу вспоминать, — и от него довольно быстро отстали с расспросами. Из интересного для одноклассников он рассказал разве что про мемностический аппарат. Пит знал о его поисках. Не поддерживал, конечно, но особо и не отговаривал. Они с Энди полностью погрузились в прогностическую метеорологию. Результаты, кажется, были неутешительными, но чем сложнее и хуже становились прогнозы, тем более целеустремленным был Пит. Теперь они работали большими командами, и их лаборатория занимала несколько этажей здания в университетском городке, даже с учетом того, что многие их сотрудники работали из дома. Единственное, что знал наверняка сам Пол, — столкнувшись с высокой степенью неопределенности, они перестали публиковать результаты в открытом доступе. Пол не мог сказать с точностью, когда все происходящее стало его тревожить. Может, когда Пит третью ночь подряд оставался в лаборатории вместо того, чтобы вернуться в их квартиру хотя бы на выходные. Он часто пропадал на работе, но никогда — настолько долго. Может, тогда, когда вскользь упомянул о встрече с кем-то из правительства. Жизнь долгое время казалась Полу настолько размеренной, что в его представлении занятия чиновников сводились к обновлению дорожных покрытий и составлению расписания на сельскохозяйственные земли в помощь Минагро. Да, на встрече могли обсуждать и «следующее лето будет дождливым, выберите рисовые культуры», но лаборатория не занималась настолько краткосрочными прогнозами. Потом он перестал встречать кроликов в парке, через который обычно шел до авиастоянки. Без карликовых енотов стало спокойнее — и скучнее. Поменялся запах леса. Конечно, изменение климата было неизбежно, на этом настаивал даже инфопомощник, но Пола тревожили не сами по себе изменения. После серии тайфунов и наводнений от восстановления западного побережья отказались. Если подумать, никто и не собирался восстанавливать фермы даже после той, первой катастрофы. — Я знал, что не вернусь в Западноокеанский, — сказал позже Пит, — но нам запретили разводить панику. Университет перевезли целиком на другой край континента, где работал его небольшой филиал, за какую-то пару лет. В совершенно разных частях света расширились области, совсем непригодные для жизни: выделения природных газов, токсичные излучения. Пришлось остановить даже несколько гигантских робозаводов без живых операторов, но, оставленные и законсервированные, они были опасны. Менялось отношение к вещам; повсюду как искры вспыхивали и гасли объединения людей, подозрительно напоминающие проторелигии. Даже это было не так страшно. Больше всего его пугали воспоминания — скупые рассказы матери, той, старой матери, о том, какой безмятежной, пустой и однообразной, как стоячая вода, жизнь казалась ей в юности и как настал день, в который все изменилось. А после — он увидел тень на небе. Никто больше не обращал на нее внимания. Даже Пит, долго и пристально разглядывая облака, сказал только: — Ну, вроде что-то такое. Пол отказывался оставаться один. Он не мог работать: приступы паники не оставляли его, и тогда Пит стал брать его с собой в лабораторию. Его устроили сотрудником, чтобы он мог попасть в здание. Договор о неразглашении, изобилующий непонятными подробностями, занимал несколько десятков экранов. Пол, вопреки обыкновению, поставил свою подпись, почти не читая. Последнее время — нет, даже не последнее, а с тех пор, как они встретились с Питом, — он отдалился и от семьи, и от всех своих приятелей, а сетевое общение он никогда не любил, так что ему даже некому было разглашать. Ему не давали настоящих материалов, но даже обрывков разговоров было достаточно, чтобы понять, насколько все серьезно. Избегая своих страхов, Пол неожиданно оказался в оке шторма: здесь уже почти точно знали, что и в какой последовательности будет происходить, и оставалось только онемело смотреть, как поднимаются вокруг него стены вихря. Так он узнал, что водоочистительная станция, которую строили возле их дома, — на самом деле маяк стяжки пространства. «Стяжка пространства» — так они это называли. То, что сначала поможет высветлить тени на небе, но потом обязательно создаст что-то новое, страшное, физически небезопасное. Он узнал, что религии расползлись далеко за пределы тех последних оплотов в Восточной Европе и теперь жадно поглощают все эти кружки, собравшие людей, нуждающихся в опоре под ногами, только от них ускользнувшей. Узнал, что ему не просто кажется — происходящее повторяет сценарий мира его детства вопреки — а то и благодаря — всем попыткам предотвратить его. Все взаимосвязано — и все неизбежно. — Неизбежность — основополагающее понятие прогностики, — не единожды за эти месяцы повторяла профессор Стюарт. Лабораторию уже обвиняли в бездействии: неужели ничего нельзя исправить, зная так много? Пит отправился на встречу профессора с ее доверенными лицами — какую-то особенно важную встречу — и вернулся оттуда уже на рассвете, осунувшийся, помятый. Он лег на диван в их с Полом комнате — им выделили подсобку, удачно расположенную прямо у душевых. Здесь было влажнее, чем хотелось бы, но так они могли даже не надевать халатов, когда шли мыться, если вдруг оставались силы потрахаться среди ночи. Пит лег на диван, дотронулся до бедра проснувшегося от шума Пола и спросил: — Ты ведь видишь их физически? Утоньшения? — Тени? — Да. — Вижу, — признал Пол. — Часто. Все чаще. Теперь они были всюду, едва ли не заглядывали в окна. Пол видел одно, проходящее сквозь здание небоскреба — здание немедленно покинули, и оно должно было разрушиться. Не мгновенно и даже не в ближайшие годы, но очень-очень быстро по сравнению с тем, как должно было. В утоньшениях шел обмен материи этого мира на материю, чуждую его равновесному состоянию. — Сейчас я думаю, что лучше бы не знал всего, — сказал Пит. — И особенно того, что и сам виноват. — Ты не виноват. — Я согласился отправиться сюда, — возразил Пит. — Ты был ребенком, и ты хотел жить. — Они будто поменялись ролями. — Если не ты, сюда бы отправился кто-то другой. — Я бы не нес ответственности. — Ты бы просто сдох там, и все. — Теперь я прожил на двадцать лет дольше. Всего-то. — И в эти двадцать лет ты ел гамбургер с тремя видами водорослей, смотрел на глубоководных рыб, был в горах, извинялся перед людьми и целовал меня на улице. Разве этого мало? Пит тяжело задумался. В утреннем свете его лицо казалось изборожденным глубокими морщинами. — Я не могу взять и перестать... «Стяжка» — это в корне неверное название, объяснял он Полу всего парой дней раньше. Никто не зашивает разорванное. И нет никаких разрывов. Есть просто области высокой неопределенности, как будто материя не может определиться, какому миру она принадлежит. И это работает во все стороны. Множество материй во множестве миров приходят в сомнение. И все это — хаос. А стяжка — это попытка его упорядочить. — Получается, — спросил тогда Пол, — вместо хаотичной области обмена создается портал? Направленный портал? — И через него должен будет кто-то пройти, — кивнул Пит. — А если нет? — Значит, что-нибудь пройти. Это неизбежно. Иначе незачем было бы его создавать. Перенос просто случится, и если уж тебе дали выбирать, что и куда отправить, почему не воспользоваться? Им просто дали пожить еще немного. Могли бы отправить в этот мир контейнер пресной воды, или грузовик с камнями, или чертежи даром никому больше не нужной космической станции, но выбрали отправить детей, которые еще могут стать счастливыми, — оттуда, где родился Пол, и где родился Пит, и где конец света. Солнце оттенило контуры зданий, скользнуло в окна, блестками осело на конденсате. * — Невозможно попасть в мир, который не заражен областью неопределенности. Иначе не сформировать портал. «Здоровый» мир просто не будет участвовать в обмене материей. Но есть возможность выбрать направление. Выбрать мир, который разрушится не через год, а через двадцать, сорок, сто... Вообще не создавать порталы? Чем вы слушали? — Пол отвлекся. В очередной раз, почти по буквам, профессор объясняла неизбежность. Отсутствие порталов ничему не поможет, их постройка — подарит шанс хоть кому-то. Он пихнул Пита плечом и мотнул головой в сторону кафедры — вот кому надо было слушать внимательно. — Да, переход асимметричен, на второй стороне, очевидно, нет даже подходящей технологии. У нас зал в подвале Парламента стал бэби-боксом. Не знаете, что это? Древнее понятие. Нам просто подкинули несколько сотен крепко спящих детей от года до пятнадцати. Хорошо, что не всех одновременно, и мы успели доработать мемностические технологии. И нет, я повторюсь, ничто не указывает на то, что перенос упорядоченной материи катализирует распад принимающего мира. Непослушными пальцами Пол напечатал на планшете: «Видишь же?» Ни в одном из возможных смыслов ни Пол, ни Пит не были виной происходящего — просто сгустки организованной материи, неизбежно существующие во вселенной; части общего процесса. После лекции — это была пробная лекция, профессор вскоре готовилась выступить перед людьми, которые никогда не интересовались ни прогностикой, ни наукой вообще — Пит позвал Пола составить ему компанию на бранче, который проходил почти в том же узком составе самых приближенных. Обсуждались какие-то тонкости, Пол не понимал и половины слов. Но потом профессор повернулась к ним с Питом и сказала: — Вопросы катализации плохо изучены. И у нас не остается на них времени. Не под запись, но я бы не стала исключать, что процессы распада может ускорить поведение чужеродной материи. Например, — Полу показалось, что это предназначено ему и исключительно ему, — продолжительное повышение ее концентрации. Его затошнило; дышать получалось с трудом. Он дернулся нащупать ладонь Пита в поисках поддержки, но после этих слов — больше не мог. — Я только недавно пришла к такому выводу, — сказала профессор. — Сложно было предположить такое. Система адаптации препятствовала вашим встречам скорее... инстинктивно. Пол понял, что она знает, кто он, кто они. Если она была тогда в Парламенте — может, даже помнила их лица. Он поднял глаза и осознал, что профессор больше на него не смотрит. Долгим взглядом она обводила аудиторию: Лу, Эмми, малыш Джо, Фил, Саймон... Энди тоже был здесь, но на него она не оглянулась. — Уже особо ничего не исправить. Но вы можете разделиться так, чтобы каждый отправился к какой-то одной большой стяжке и проверил, как идут работы. Если у вас захотят взять интервью — не стесняйтесь. И не беспокойтесь. Большинство процессов во вселенной происходят помимо нашей воли. Она говорила еще — про то, что никто не мог знать заранее, ведь прогностика не предполагает такой специфики, про то, что всех их могло тянуть друг к другу исподволь, бесконтрольно, про то, что сам мир мог сталкивать их друг с другом в попытке слепить чужеродное с чужеродным, про... Пит сам нашел и сжал его руку в своей. — Я сама напугала вас, но призываю теперь не бояться. Впереди еще много работы: когда строительство завершится, нужно будет решить, кого именно мы отправим, дадим ли образцы технологий, отправим с инструкцией или самосбывающимся алгоритмом, если решим, что языковой барьер станет слишком серьезным препятствием. Просто делайте то, что должны. Пол сжал его руку в ответ. — Делайте, что должны, а конец света, где и с кем бы он ни происходил, — это всего лишь одно из проявлений состояния материи во вселенной.