Мой темный рай

Псы Зла сторожат Узника. Многоголовые чудовища надевают обличья мелкого зверья, бродят окрест, следят. Порождения мрака обитают под землей, возникают словно бы из ниоткуда у Врат, внушая страх. Там, где нет солнца, властвует Ужас, и бесплодная почва зарастает камнем и гноем, а в трещинах ее сочится жгучей смолой черный ихор. Это царство Спящих.

***

Мыслитель, сколько себя помнил, всегда хотел стать целителем: толковать предзнаменования, получать сакральные послания, даруемые Звездными предками, зрить видения, ясные лишь ему одному. Быть опорой для всего племени. Ведь, в конце концов, на чьих еще плечах висит долг жизни за каждого соплеменника и еще не рожденного котенка? Конечно, на целителях — посланниках самих Звездных предков («избранные», «непогрешимые», почти что «святые» — в племени Ветра о них отзывались исключительно с благоговением и уважением, их почитали и ими восхищались — неудивительно, что маленький, слабый котенок, котенок-веточка, котенок-тростинка, вдохновленный, пожелал присоединиться к рядам лекарей и связать свою жизнь с травничеством). И, о чудо, у него получилось — и вот теперь, спустя десять лун с момента посвящения, Мыслитель был целителем, как и мечтал. Со временем он вытянулся, утратил подростковую угловатость и резкость линий, и из тела его выветрилась нескладность, неказистость, и шаги потеряли неуклюжесть: теперь в них сквозила грация и неторопливая величественность, потому что Мыслитель действительно гордился тем, кем стал. И вот, наконец, он нашел ученицу — ту, которой сможет передать знания. Змеелапку.

***

Змеелапка была с причудами — как говорили втихомолку, между собой оруженосцы, провожая ее пытливыми взглядами; она, бывало, рассказывала о чем-то с горячим пылом, но потом — внезапно! — замолкала, словно звуки, готовые вот-вот сформироваться в слова, вмиг умерли на языке, и в воздухе рассыпалась тишина — как волны, как песок, и взгляд у нее становился отсутствующий, непонятный и мутный, словно тина, или болото, или вязкая топь, что встречается на территории племени Теней, и что-то иноземное, чужое проскальзывало в чертах, что-то ведьмовское, в бликах желтой радужки, а нутро сводила тревога-стеклянная-змея — и голос в голове шептал: нездешняя, иная, держись подальше. Змеелапке было девять лун отроду, она выделялась среди Ветряных, как бельмо на глазу, из-за черной шерсти — и, пожалуй, поведения. Очень странного поведения. Змеелапка могла сплетать из несвязанных фраз и мимолетных слов сеть, паутину, бросать что-то вызывающе-непонятное («Я слышала, что за чертой горизонта можно встретить огнедышащих Чудовищ и златые воды!»), вклиниваться в беседы старших, подолгу смотреть в одну точку и собственной — практически что каменной — недвижимостью пугать котят. Кроме того, она всегда щурилась, и оттого зрачки ее сужались, делая взгляд по-настоящему похожим на змеиный.

***

Мягко ступая, темнота прокрадывалась по горизонту, ночь смывала ее яркость, и сны оставались гореть на ресницах; под серебряной иглой луны небеса соткали хрустальное кружево облаков. — Доброе утро, — проурчал Мыслитель, — ты принесла завтрак? Змеелапка склонила голову набок, смотря искоса, пристально — такое ощущение, будто взглядом она, словно скальпелем, кожу снимала и заглядывала внутрь — сквозь мышцы и сухожилия, и кости, царапая нервы. — Учитель, — поприветствовала она и подтолкнула дичь, взятую из кучи, вперед, — все лучшее вам. Мыслитель опустил взгляд — перед ним лежала птица, ворон с оборванными крыльями и выцарапанными глазами, и перья его были заляпаны кровью. — Это лучшее, что ты нашла? — Вам не нравится, учитель? — Нет, нет, что ты. Спасибо, — Мыслитель вытолкнул улыбку, — позови сюда, пожалуйста, Недоверчивого. Змеелапка прощебетала что-то наподобие «да, учитель!», да так быстро, что и не разобрать, и вылетела из палатки, слившись с ночной тьмой воедино. Солнце уже давно не всходило над территорией четырех племен котов-воителей, хотя предки уверяли: все хорошо, не беспокойтесь, никаких проблем. Никаких проблем — и ладно, раз таковы слова Звезд, значит, так тому и быть. Вот они и привыкли постоянно жить во мраке — хотя тем же воителям племени Теней явно пришлось гораздо проще. Через некоторое время в палатку вошел кот с песьей головой — и, распахнув глаза, уставился на искалеченную птицу. Его уши — большие, собачьи — опустились, и взгляд блеснул виной, точно остро заточенный клинок. Змеелапка недвижимой тенью замерла позади. — Недоверчивый, это уже третий раз на неделе, — кивнул в сторону птицы Мыслитель. — Негоже портить дичь, добытую охотниками. Недоверчивый жалобно заскулил. — Да, да, я знаю. Но согласно правилам... Договорить Мыслителю не дали — в палатку проскользнул черной тенью Скорпион. «Глаза слепых вы отворите, и они прозрят, из тюрем освободите вы, тех, кто живет во тьме, вы к свету проведите». Мыслитель покачал головой — кажется, послышалось. — Я зашел спросить, не помочь ли тебе с чем-нибудь, но, вижу, ты несколько занят, — протянул Скорпион и сощурил янтарные глаза. Тон его колебался между откровенно веселым и серьезным. — Спасибо за предложение, — искренне улыбнулся Мыслитель, чувствуя, как теплом отозвались в сердце слова Скорпиона. Нелюдимый для большинства, с ним одним этот черный воин вел себя благосклонно. — Мне жаль каждый раз отвлекать тебя, поэтому сегодня за травами я схожу сам. Я знаю, у тебя и без меня забот хватает. Скорпион склонил голову набок — и спросил вкрадчиво: — А что если я хочу, чтобы ты меня отвлек? Что тогда? О, на миг Мыслитель забыл, что они находились здесь не одни. На миг искалеченная птица, вся в кровавых перьях лежащая у лап, растворилась. На миг исчезло все — и его разум, кажется, тоже. — О... — звуки таяли на языке, и сформировать слова было чрезвычайно сложно. Ответить было чрезвычайно сложно. В тот же миг все подернулось мглой. Мыслитель закрыл глаза — и погрузился сон. По ощущениям — упал в океан, без возможности как-нибудь всплыть.

***

Сон — причудливый, эфемерный — соткал из ткани его воображения поляну племени Ветра, но какую-то иную, искаженную. Потому что ничего этого никогда не происходило. Потому что соплеменники, которых знал Мыслитель, вели себя совершенно не так. Нет, ну правда — разве стал бы Утренняя Звезда, справедливый и милосердный предводитель, убивать кого бы то ни было? Даже не изгонять — убивать? — Ты поднял лапу на целителя, и этому прощения нет. Ты ясно дал понять, что для тебя значит племя, Воинский Закон и Звезды, поэтому именем предводителя я приговариваю тебя к смерти. Скорпион, убей этого отступника.

***

Небо раскололось на части, содрогнулось, зарычало отзвуками весенних гроз — и в кровоточащей бездне облаков сверкнуло что-то неясное. Блик, отблеск, всполох — Мыслитель не мог никак разобрать. В следующий же миг из ниоткуда разверзлась трещина, расползаясь вширь и вдаль, и столп солнечного света — спустя столько-то лун, проведенных во мраке! — ударил в центр озера. То пошло рябью, всколыхнулось, и ветер — обжигающе-холодный, но сухой, как пустынные вихри — налетел, едва не сбив с лап Мыслителя. Все заколотилось, застучало, затрепетало: весь мир, казалось, разорвался надвое, явив в прорехах пылающие леса Грозового племени, ядовито-зеленые реки, пенящиеся, ревущие, как плачущие ивы; в них отражалось буйство и непокорство разозленной природы. Златогривый пламень охватил всю территорию котов-воителей, от маленьких кустиков до макушек деревьев: он извивался, разбрасывая пылающие искры во все стороны, словно оголенный провод, и Мыслитель зашипел, отступая назад, потому что куда ни глянь — везде было это огненное безумие, клятый пожар, и подушечки лап жгло так, будто он ступал по раскаленному углю. Он судорожно заозирался, ища пути к отступлению и посылая молитву Звездному племени («я всю жизнь был верен вам, служил вам проводником и голосом, так помогите мне, спасите меня, умоляю»), чувствуя, как в легких собирался дым — и тревога с очередным прерывистым вдохом свернулась у горла колючей проволокой. На миг что-то промелькнуло сбоку — неужели спасение? Мыслитель посмотрел в ту сторону — и на краткую долю мига, едва уловимую, стремительную, ему показалось, что там стоял Скорпион с тремя головами, а над ним висело спящее око, дремлющий гигантский глаз. Этого не могло быть. «Подсыпь этому старику смерть-ягоды, пока он не рассказал правду». «Но это же нарушение Воинского Закона!» «Если ты действительно чего-то желаешь, то должен понимать, чем и кем готов пожертвовать. Мне казалось, ты решителен в своей мечте — или я ошибался?» Мыслитель моргнул — и это наваждение спало, словно дымка, с глаз. А пожар каким-то необъяснимым образом успокоился и расступился перед ним. Трава хрустела — сплошь зола и пепел. И тут свет заполнил все. Мыслитель закрыл глаза от этого обжигающего сияния, а когда открыл — почувствовал, как быстро заколотилось сердце. Буквально в паре лисьих хвостов висела девятиконечная звезда — самая настоящая, мерцающая холодным серебром, ярким белоснежным светом — и неужели это было спасение Звездного племени? Словно завороженный, он сделал пару шагов вперед, все еще пребывая в прострации. Каждый удар сердца — оглушительный в воцарившейся тишине, гулкий — отдавался звоном в ушах. Мыслитель протянул лапу к этому невероятному чуду, прекрасному сокровищу, драгоценному дару — и в ту же секунду в его сознании громом раздалось: — Окунись в море воспоминаний, чтобы вернуться обратно.

***

Мыслитель следовал за звездой — та вела его вперед, как путеводный огонь, и, если такова была воля Звездного племени, если это был их дар, то разве мог он возражать? Они вышли к тропинке, которая, если смотреть за кустарники, уходила далеко-далеко вдаль, петляя меж деревьев, изгибаясь, как змея или лента серпантина, из стороны в сторону, то закручиваясь спиралью, то распрямляясь в прямую линию. Перед ней тяжело оперлись друг на друга два дуба, образуя своеобразные древесные врата. «А все из-за того, что ветви переплелись между собой», — подумал Мыслитель. И что дальше? И тут же голос отозвался набатом в сознании, чем-то вековым и необъяснимо мощным, полным силы: — Следуй Пути. И Мыслитель — даже зная, что оставляет племя, вероятно, на очень долгое время — решительно шагнул вперед. И совершенно не заметил тени за своим плечом, призрака, что притаился среди листвы.

***

— А Звезды могут меня отвергнуть? — спрашивал ученик, пока они неторопливо шли по пустоши, окутанной серебристым сиянием. Все застыло, налилось сверкающим глянцем, и невесомые нити паутины блестели во мраке путеводным огнем. Учитель — Молниеносный — был уже стар и с трудом передвигал лапы, и в мехе его, когда-то ослепительно рыжем, словно свет утренней зари, появилась проседь, и путешествия до Лунного камня теперь вызывали трудности: было ясно, что племени Ветра требовалась замена — кто-то, кто смог бы продолжить целительское дело, когда сам Молниеносный испустит последний вздох. И ученик, идя рядом с ним и сдерживаясь от того, чтобы не ускориться, а подставить плечо и помочь, надеялся, что Звезды изберут именно его. — Звезды могут многое, — неторопливо произнес Молниеносный, пустившись в размышления. Да, когда-то его ум был острым, как крылья птицы, но то время кануло в лету, и сейчас он представлял из себя типичного старейшину: кого-то, с кем сам ученик не желал проводить много времени и кто чертовски раздражал. — Но они редко решают вмешиваться в дела живых. Уверен, все пройдет хорошо. Ученик тогда решил довериться Молниеносному — в первый и последний раз.

***

Он бродил по лесу уже несколько дней, охотился, когда был голоден, спал, когда чувствовал, что не мог больше идти — а тропинка все не кончалась и не кончалась. Время в этом месте ощущалось вязким, тягучим — как мед, как патока. В какой-то момент он даже подумал: а не ходит ли он кругами? Именно тогда тропинка вывела его на поляну, окруженную со всех сторон ровными рядами деревьев, словно неприступной стеной; Мыслитель ступил вперед — и, вау, как здесь было красиво. Эта утонченная красота сквозила в нежных сплетениях стеблей роз и лилий, которые раскинулись цветастым ковром. И в центре — там, куда вела тропинка — блестел пруд, по цвету — битый хрусталь, серебро и сталь. Расколотое зеркало, которое отражало все через искаженную призму. Мыслитель заглянул — и увидел вместо себя, своего знакомого дымчатого оттенка шерсти мертвеца. С выпирающими из плоти ребрами, белесыми глазами и потрепанной, почти что голой шкурой. О Великое Звездное племя! Он отшатнулся назад не глядя, «проклятое озеро» и «это сон, такого просто быть не может» прокручивалось в голове. Это было ужасающе и кошмарно, и совершенно невозможно (в конце концов, даже коты Сумрачного никогда не выглядели подобным образом: они, отверженные небесами, были тенями, отблесками, но никак не монстрами из самых причудливых баек старейшин), и Мыслитель не понимал, зачем его сюда привели Звезды, для чего показали это. Может, это как раз было видением? Знаком? Он пятился назад, обернулся — и увидел, как исчезли вмиг деревья, как трава обратилась в прах, как из этого праха выступили края утесов, пики скал, ожерелье гор, объятых туманом, как он сам оказался посреди каменистой пустыни — мертвой и безмолвной, без единого признака жизни; но точно ли? Неожиданно из булыжников выползла черная змея — большая, больше, чем лисица, в ободке глаз которой отражалось солнечное затмение, с гладкой сверкающей чешуей, которая по оттенку была пепел и беззвездные ночи. Мыслитель зашипел, почувствовав острую боль в лапе, коротко оглянулся — и ощутил, как нутро объяло ужасом. Вокруг него были десятки, нет, сотни змей поменьше, и они все приближались. Он сделал шаг назад — и тут же почувствовал, как лапы его подвели, и сердце быстро заколотилось, и мир словно повело в сторону — всполохи и искры. Так вот, какой она будет — смерть? Мыслитель взглянул на прокушенную подушечку лапы и заметил почерневшую вокруг укуса плоть. Как та темнела, расползаясь черными нитями по коже, словно недавно разлитые чернила — и одновременно с этим мир колыхался. Пошел рябью, как бывает, когда бросаешь камешки в гладкую поверхность воды — и застыл.

***

— Мам, как думаешь, я смогу стать учеником целителя? Серая кошка призраком сидела в углу детской — и не отрываясь смотрела куда-то вдаль, казалось, в стену, но, быть может, сквозь нее? У нее поникли плечи, и поза была деревянной, почти отлитой из стали, и глаза — мутные, тусклые — заволокло туманом. Она ни на кого не реагировала и ни на что не отзывалась. На голос собственного сына и головы не повернула. — Мам? Бледноликая — за всю свою жизнь она никогда так не соответствовала собственному имени, как за последнюю луну. — Не знаю. В любом случае, на все воля Звездного племени, — рассеянно пробормотала она. — О чем ты мечтаешь? — спросил черный котенок у серого, когда они сидели в детской и смотрели на заходящее солнце. — Стать целителем. Я бы смог вылечить кого угодно, и мои соплеменники больше бы не умирали! Черный котенок сощурился и покивал. — Благая цель, — сказал он, поднявшись и уже собираясь уйти в детскую. — Постой, а о чем мечтаешь ты? Черный котенок обернулся — и его губы изогнулись в мягкой улыбке. — Я мечтаю, чтобы твоя мечта стала явью.

***

Он был бестелесным призраком, без плоти и духа, что замер вне времени и пространства, в каком-то ином месте, о котором не знал никто. Он знал, что спит — поэтому подошел ближе, рассматривая очередную сцену-картинку, такую чертовски реалистичную. В детской племени Ветра — отчего-то Мыслитель это знал, какое-то шестое чувство, или интуиция, или некое внутреннее ощущение, какое развивают в себе все целители, подсказывало истину — не находилось более королев и котят, кроме Бледноликой и ее сына. Темнота оседала в воздухе, растекалась по стенам, как акварельные краски под дождем; изогнутое лезвие луны поблескивало серебром на небе — это был единственный источник света в ночи. Сын Бледноликой уже спал, свернувшись в клубок на подстилке. В безукоризненно правильных тонких чертах, мягком, но гордом изгибе челюсти, в окраске шерсти — по оттенкам как прах, как предрассветный облачный рассвет, как туманные дали — виделось ее отражение. Но Бледноликая всегда смотрела куда-то в пустоту, в пространство печально и тихо устремленными глазами, дергалась от резких звуков и почти не покидала мглистого порога детской, тогда как ее сын, наоборот, после потери продолжал нести в себе стремление жить дальше. Несмотря ни на что. Тишина проскользнула внутрь, как ядовитая змея, холодная, пронизывающая, раскрыла пасть — и отрезала детскую от всего внешнего мира. Звуки высушило досуха в тот же миг. Бледноликая приподняла голову и уставилась режущим, оцарапывающим и совершенно непонятным взглядом на сына. Тот спал, не шелохнувшись — а она вдруг поднялась с места, и движения ее наполнились оцарапывающей резкостью, колотой остротой и гнилью, бездонной, как открытая рана. Мыслитель поежился: дурное предчувствие. Бледноликая направилась прямиком к сыну, и с каждом шагом, казалось, тень от ее шагов все увеличивалась — или это просто буйное воображение? Она остановилась рядом и склонилась. — Вы с Лучиком убежали из лагеря вместе и провалились под лед тоже, но почему-то от лихорадки умер только он, — зашептала она, словно в горячке, и резко выпрямилась, — это ты убил Лучика. Проклятые силы благословили тебя и велели это сделать. Другие не видят, но я — не они. Меня ты не перехитришь. Слезы выступили на ее глазах, но голос оставался все таким же твердым. — Прости, мой мальчик, я должна это сделать. Я даже не знаю, сколько ты был моим сыном, прежде чем оказался вместилищем темных духов. Бледноликая подняла лапу и выпустила когти. Она вот-вот собиралась полоснуть ими по горлу котенка, но— — ... Знаешь, в последнее время твое поведение, Бледноликая, вызывает беспокойство у соплеменников, — раздался громкий голос снаружи. — Мы волнуемся за тебя... В детскую проскользнул черный кот, и в ту же секунду Бледноликая с отчаянной решимостью вонзила когти в горло котенка. Кровь плеснула в воздух. В лучах лунного света она казалась черной. — Что ты творишь?! — зашипел кот, стоя в боевой стойке ровно между обезумевшей матерью и вскочившим из-за переполоха сыном. — ... Мам? — заспанно и растерянно спросил котенок. — Мам, тебе больно? Мама! Бледноликая тяжело дышала, плотно сжав челюсть. Она моргнула, смахивая с ресниц кровь, потом еще раз и еще — но не видела ничего: три глубокие царапины пересекали глаза. А дело было в том, что этот удар нанес черный кот, стремясь спасти котенка. — Ты совсем с ума сошла?! — зашипел тот, но Бледноликая, прижав лапы к невидящим глазам, начала раскачиваться из стороны в сторону. Бормотала что-то настолько тихо, что было никак не услышать, и дрожала в беззвучных рыданиях. Ее качало, словно маятник. — Мы обречены! Зачем вы мне помешали довершить начатое?! Теперь нам всем конец! Проклятое дитя, проклятое! — завизжала она, поднимая шерсть дыбом. Ее крики всполошили соплеменников, и вскоре перед детской выстроилась толпа. А котенок, ничего не понимая, только и смотрел на то, как его мать выволокли наружу силой — как пленницу, преступницу — как она проклинала всех, шипела и царапалась, и все время кричала «проклятый, проклятый, проклятый!» и «в него вселился черт!», и как тот черный кот, что спас его — наверное? — рычал: «сумасшедшая», «похоже, ее довела смерть Лучика до крайности», «она из ума выжила, раз попыталась прикончить собственного сына». И в сознание его ввинтились слова: «... попыталась прикончить собственного сына».

***

Мыслитель раскрыл глаза — перед ним возвышалось огромное дерево, своими ветвями подпирающее само небо, а корнями проросшее под землю, во мрак и темноту — таяющуюся неизвестность. Бархатную листву расчерчивали лучи солнечного света — откуда-то сверху, средь небесной пряжи облаков. Как он здесь оказался?... Неужели это Звездное племя?... Отчего-то взгляд зацепился за седьмой луч, протянувшийся золотым всполохом до самых его лап. Время замедлило свой ход, все сузилось до вида этой сверкающей полоски — и Мыслитель, не до конца осознавая, что делает, коснулся ее. Почти коснулся. — Мыслитель! — от звука знакомого и, в какой-то степени родного голоса мурашки пробежали под кожей, и сердце наполнилось жаром. Он обернулся — и увидел Скорпиона, стоявшего не то чтобы далеко, но и не совсем близко. Их разделяло расстояние в пару лисьих хвостов, и потому черная шерсть друга казалась пятном темноты в этом светлом, сотканном из эфира пространстве. — Вернись в племя, прошу! Не уходи! Но он... Он не собирался никуда уходить. Мыслитель перевел взгляд на полоску света — не собирался же, ведь так? Зазвучал гром — и в его мелодии прозвучало: — Отринь земные страсти, отрекись от темного духа — и твоя проклятая душа будет спасена. Что?... Мыслитель повернулся, взглянув на Скорпиона, ища у него поддержки и ответов, пусть и зная, что тот — всего лишь простой воин: ему неподвластны тайны Звездного племени. — Я не понимаю... — прошептал он. — Мыслитель, идем со мной, — вдруг нарушил тишину Скорпион, и его голос звучал так мягко. Убаюкивающе, очаровывающе. И слова его лились как мед, и рассыпался он в речах, как волны, как бусы, — Пойдем домой. — Но как же?... — Забудь об этом. Иди ко мне. Неуверенность сжимала внутренности, где-то глубоко-глубоко внутри поселилось подозрение, колючее, как терновые заросли, обвивающее сердце неприступным частоколом. Но — все равно — разве можно было не послушаться Скорпиона? Лучшего друга — и, возможно (если он когда-нибудь для себя это признает) кого-то большего. Так что же было, в конце концов, важнее — Звездное племя или Скорпион? Мыслитель повернул голову — и решительно направился прочь от этой полоски света, прочь от величественного дерева, прочь — прямо к Скорпиону. С каждым шагом легкость растекалась по телу, с каждым мгновением тяжесть, до того поселившаяся в венах, растворялась без остатка — и, о, как же был сладок воздух! Но все поменялось в тот же миг. Неожиданно сера и горький дым заполнили воздух. И огонь. Мыслитель остановился, ошеломленный — и теперь вдалеке простирались кипучие лавовые озера, кромешная темнота сожрала солнце, огромные кучи костей высились то тут, то там, а хребты гор на горизонте оказались скелетами существ невиданных размеров. Что?... Тишина обратилась хрусталем; тронешь — и разобьешь на осколки. Время будто замерло, обратилось тягучей патокой, и Скорпион склонил голову набок. На месте глаз пугающей чернотой зияли прорези. Тихие голоса вторили, раздаваясь со всех сторон: «Проклятый, проклятый, проклятый!» Давила тьма, густая и необъятная, заполонившая все вокруг, заползающая под кожу. Скорпион все приближался и приближался, а Мыслитель чувствовал, что от ужаса не мог пошевелиться. Скорпион же, оказавшись рядом, коснулся острым когтем его подбородка, приподнимая его, желая заставить посмотреть на свое лицо — а точнее, на обезображенную и безучастную маску. — Где я? — сипло вытолкнул Мыслитель. Каждый вдох царапал легкие. — Ты хочешь знать истину, я так полагаю? — спросил Скорпион, скалясь весело, плотоядно, чуя его волнение, — так уж и быть, по старой дружбе я тебе все объясню, — он сжал когти на подбородке, заставляя посмотреть в глаза; сверкнул оскалом, ухмыльнулся криво, по-хищному мерзко, с практически мягкой снисходительностью, и все в душе Мыслителя забилось, как пойманная в когтях бабочка. — Смотри же.

***

Он котенок, ему шесть лун, на носу посвящение в оруженосцы, снаружи — холодный сезон Голых Деревьев, а внутри: под кожей, в мыслях и сердце — пылкое желание быть самым-самым лучшим. Лучик предложил ему сбежать из лагеря и что-нибудь поймать — и, о, какой же замечательной идеей на тот момент это казалось! Они выбрались на пустошь за полночь, пошли вперед, утопая в вереске — и провалились под лед. Слава Звездному племени, на тот момент неподалеку охотился воин и вытащил их из воды. Они провалялись в палатке целителя в лихорадке, и если Мыслитель сумел выкарабкаться, то Лучик нет. Именно тогда пришло осознание — он должен стать целителем. Тогда же он сблизился со Скорпионом, котенком без родителей, подобранным с диких земель. Скорпион выделялся среди котов племени Ветра: говорил витиеватыми фразами, тянул слова, везде оставлял подоплеку и никогда не выражался ясно; даже шел как-то по-особому, с неуловимым изяществом, за которое, тем не менее, притягивался как магнитом взгляд, и движения у него были плавные и тягучие, медовые и текучие, словно вода, которую не зажать в кулаке; а еще он был серьезным и один-единственный оказал поддержку после того, как мать ушла в себя и свое горе целиком и оборвала все контакты со внешним миром. А ведь больше никого из родных у Мыслишки не было: отец давным-давно отошел в Звездное племя.

***

После похода к Лунному камню, где Мыслелапого отвергли Звезды, Молниеносный сказал, что сообщит утром обо всем предводителю, и, к сожалению, ему придется поступить на обучение к воителю. О, как же Мыслелапый боялся! И, хотя считалось, что делиться тем, что происходило у Лунного камня кому-либо, кроме целителей, нельзя, он все равно рассказал обо всем Скорпиону — а тот посоветовал убить Молниеносного. И, что же — Мыслелапый это сделал. Подложил смерть-ягоды, когда Молниеносный завтракал. А потом занял должность целителя, поступил на обучение к целителю из другого племени, а затем вернулся в свое. Но правда вскрылась — ее раскрыл сам Скорпион. Рассказал обо всем Утренней Звезде, не упоминая о собственном участии. И Мыслителя казнили.

***

— Необходимо все осмыслить, верно? — насмешливо спросил Скорпион, и в его голосе больше не было прежнего тепла: все выстудила зимняя стужа, — ведь это все — вся твоя жизнь — была иллюзия, которую я воздвиг вокруг тебя, и единственной правдой было то, о чем ты даже не догадывался... — Мои сны. — Верно, — усмехнулся Скорпион, и на его губах зазмеилась улыбка, — что же до того, где ты находишься... Ты здесь, чтобы нести наказание за содеянное. Вечно. Это все на самом деле не укладывалось в голове. На самом деле Мыслитель был давно мертв. На самом деле он был убийцей. Тем, кто желал спасать чужие жизни, но оттого, что Звезды отвергли его («грязная, почерневшая душа», «недостойный», «окаянный, проклятый, отмеченный тьмой»), его горячо лелеемую мечту, что ж, ну. Он решил отомстить. И теперь расплачивался за это сполна. — Скоро все начнется снова. От этих слов исходила фантомная тяжесть, от этого взгляда — зеркала в саму бездну, кошмарное ничто, всепоглощающую темноту — брало ужасом, и Мыслитель едва держал себя в лапах. В одночасье рухнуло все. — Это твое личное наказание — проживать каждый раз момент озарения. А потом снова погружаться во тьму. Мыслитель чувствовал, что тонул. В конце концов, где кончалась явь, а где начинался сон?