Открой мне свои двери, Литературный Клуб!

Пташки защебетали о зыбкой кончине, Как ветер ненастный прибил окно, Распугав моих вестников прелестных. Упархали, не оставив ни перышка. Лишь глас их нежный напоследок Коснулся слуха моего. До встречи, мои милые пташки. Возвращайтесь, да поскорей.

Моника, со свойственным ей выражением лица, вроде доброжелательным, но одновременно нечитаемым, изучала протянутый дрожащими руками стих. О, стих! Сайори рассматривала свою обувь уже добрые пять минут. Она написала его на салфетке. Идеально белой, между прочим. Но у Моники, судя по всему, требования были несколько выше. Наверное, стоило вышить его размашистым каллиграфическим шрифтом на носовом платке, как это делали со своим именем французские врачи в первую мировую. Можно даже будет привлечь к этому Юри. — Ну? — Сайори наклоняет голову набок. Моника бережно, даже чересчур бережно, откладывает чужое творение на парту и тихо, совсем по-кошачьи, едва приоткрыв рот, выдыхает, пальцем разглаживая складку меж бровей. — Славно, Сайори. Опять утром писала? — небрежно интересуется она. У Сайори утро начинается где-то около десяти с половиной. Она, устало потягиваясь и прижимая одеяло к себе, словно последнюю оставшуюся надежду, пытается убедить себя, что подъем с кровати будет величайшим ее достижением. Хорошо, наверное, быть деревом, сонно думает Сайори. Приросло себе корнями к земле. И стоит себе, растет. Деревьям не нужно ходить в школу, писать глупые стихи. Не нужно заботиться о других людях, которые, в общем-то, всерьез тебя и не воспринимают, а о твоем существовании помнят лишь благодаря милым ужимкам, да детской навязчивости. Хотя, сказать по правде, в последнее время Сайори особых различий между собой и деревьями не видит. Стремления у них схожие. Но уродились она — почему-то — не деревом. — Хах! Верно! Как всегда, Моника!