Дьябло Грандиозный

      О чудный праздник рождества! Он есть подобие воскресения из мертвых, ибо чрез него, как через брак, дается новая жизнь, новая любовь, и всякая тварь обретает невидимую новую смерть. Чистый дух радуется с чистыми духами: Нет числа тем, кто веселится в этом мире! Но кто в силах усладить их? И кто сможет их убедить, что это только веселье? Ведь сами они, видимо, не знают. Нет, не радует их ни шум праздника, ни музыку которого не в силах усладить никто из живущих. Духи мира вечны и непостижимы: Кто может проникнуть к ним? Все эти радости, о божественная жизнь! Сияет маленький город Эвергроун. Пылает город Эвергроун рождественским огнем!

1970 год

      Переулок Эрикросс — это тот самый переулок, где проживают самые обычные люди. Это то самое место, где продается самый обычный чай. То самое место, где продают самый обычный шоколад. Но это настолько необычно и вкусно, потому что родное. Правда родное, уходит так же быстро, как умять плитку этой сладости и запить чаем, не поняв что ты поторопился и съел самое вкусное, что у тебя есть сейчас, запив всю сладость крашенной водой.             Эвергроун — место где круглый год зима. Местами необычайно красивая. И в самую холодную зиму, когда температура опускалась уже меньше нуля, люди согревались теплом своих сердец. Под звонкие песни и разжигание очага. Под семейные объятия. Правда, для кого то люди держутся за руки, лишь когда хоровод водят, а любят друг друга только под действием алкоголя.       Шла сильная эвергроунская пурга, холодный ветер обжигал щёки, но людям было буквально всё равно. Предпраздничная суета. Люди бегали туда-сюда, скупая все украшения с прилавков. Закупались продуктами, а кто-то через всю улицу тащил по снегу ещё не развёрнутую ёлку, оставляя после себя подкошенные следы. Магазины закрывались один за другим, разноцветные вагоны с украшениями так и стояли на своих местах, и казалось, что их можно взять голыми руками. Даже у прохожих на улице были свежие лица, только придавленные невидимой тяжестью. И было в этом что-то такое хорошее и счастливое, что хотелось смеяться и петь.       Меж улиц бежал мальчик. В обшитых пухом сапогах он скрипел по снегу, прометаясь сквозь дома. Из задыхающегося от холодного воздуха рта палил пар. Потёртое пальто на вырост не было застёгнуто на пуговицы, потому что выпали. Мальчишка придерживал его руками, обхватывая живот. Куда же он так торопился? Тонкие ножки подкосились и он упал прямо в снег. В объятия матери зимы. Упал без сил, обронив кожаную сумку, которую прицепил через плечо. Он лежал на боку и жадно хватал ртом морозный воздух. Но скоро дыхание восстановилось и он начал корчиться, жмурясь и плача. В такой-то предпразднично-чудесный день? И вдруг он заметил, что в его сумке действительно нет подарка — там были только блокнот и ручка. Он поднял голову и увидел над собой ухмыляющуюся женщину, качающуюся на ветру. Мальчик закричал и попытался вскочить на ноги. Но ничего не вышло. Женщина подняла его и посадила рядом на край ледяного тротуара. Но ноги и руки у мальчика уже стали ватными. Паренёк, промокший от снега, всё ещё глотал воздух и плюхнулся на плитки.       Женщина лишь прищурила свои глаза, глядя на мальчика, а тонкие брови приобрели форму домика. Та поглядела на сидящего с несуществующей для неё самой жалостью. — Куда же ты так торопишься? Ещё и лежишь на морозе. Выдохся весь.       Брюнет потёр уже подмёрзшие глаза. Хныкнув, тот ответил: — Я нёс подарок другу, но потерял. — Совсем разревевшись, тот быстро начал затирать веки, чтобы избавиться от слёз.       Кругом играла музыка, от домов и прилавков горели яркие желтые огни, а мальчик на их фоне казался слишком тёмным, приглушая их свет своим потемневшим от грязи пальто.       Женщина улыбнулась. За её спиной выглянула светлая девичья макушка. Девчушка в дублёнке подбежала к брюнету и живенько начала собирать выпавшие, намокшие листы, а ручку аккуратно сложила в отдельный кармашек, защёлкнув сумку. — Лу, раскиснут ведь.       Мальчик широко раскрыл красные после слёз глаза и посмотрел наверх. — Милли? — спросил он еле слышно. — Да, ну и что? Ничего не поделаешь. Что ты как маленький! — девочка с двумя косами поставила руки в боки и нахмурила свои светлые, чуть рыжеватые бровки. Она выглядела как солнце в глазах маленького Луи. Даже в такую холодную зиму, её веснушки на лице напоминали о несуществующем для Эвергроуна лете.       Подружка хмыкнула. И дала сидящему мальчику его сумку. — Ну и что, без подарка? Ну и ладно. — девочка взяла Луи за руку и попыталась поднять на ноги вновь. На этот раз Лу приложил и свои усилия, плотно упёршись сапогами в заснеженные бетонные плиты.       Женщина вздохнула. Какой он, однако, впечатлительный… Но ничего, скоро привыкнет. Она повернулась к фонарю. Вновь повернув взгляд на детей, та высказала: — Ну же! Скорей, идёмте. Холодно ведь. — обтряхнув с мальчишки снег, мама девочки добавила «Чума.» и направилась по своим делам, схватив девчонку за руку и зовя Луи за собой. — Пошли, горемыка. — Та хихикнула. Мальчик пошел следом.       Он тащился за ними по улице, стуча зубами и держась за своё пальто. А вокруг было так красиво! Яркие желтые огни фонарей освещали снежную дорожку у них под ногами, по которой шли люди — дети, кутавшиеся в пальто и шарфы, и взрослые, поднявшие воротники и сунувшие руки в карманы. Никто ни разу не посмотрел на Луи — все были заняты каждый своим делом. Поблизи послышалось чьё-то хоровое пение. Это было рождественское пение. Бледный мальчик, услышав эти звуки и слова, словно очнулся. Глаза блеснули, а ноги, чуть покачиваясь, направились на звук. Мать девочкой озадаченно переглянулись и ринулись следом. Куда это он?       Только успев добраться до убежавшего, те уже увидели, как Луи встал с поющими детьми и звонко подпевал, смотря на Милли. Он грустит? Совсем нет. Рождественская песнь была со своими незамысловатыми словами:

«В яслях Иисуса было много народа, и Ему пришлось их распять. А теперь из Его праха питается все творение, и вокруг растут деревья и растут цветы…»

      Кроме Луи, никто из детей больше не понимал, что поют им эти слова. Но к тому моменту как ветер стих, они уже забыли всю эту песенку до самого конца. До следующего Рождества они её и не вспомнят. Но на следующий год они поймают такую же мелодию и, уже зная, что петь, сложат её снова. Так появятся снежинки-луны. Но что, если, думал Луи, не придется больше их ловить? Разве не радостно будет возвращаться в тёплый дом с рождественской музыкой, если не для кого-то, а просто так?       Он остановился, снова посмотрел на Милли и её маму. Теперь он уже не сомневался. Его печалило только, что Милли так мало знает про Рождество. Её мама была именно такой же, как все — добрее и гостеприимней. И теперь она, похоже, давала понять, что Луи не нужен. А Милли из-за всего этого не чувствует даже сам рождественский запах.       Похоже, это ему и предстояло выяснить. Луи сунул руки в карманы и вновь подошел к другу.       Ночное небо стало совсем уж тёмным. После песней, смеха и ходьбы меж лавок, Луи признался, что решил сымпровизировать и в качестве подарка решил спеть вместе с хором. Он уже совсем не грустил. Снежинки закружились хороводом, а мать с девочкой уже пошла по другому пути. Поздно было. Вновь Луи один.       Вновь девятилетний мальчик начал блуждать по улицам и наблюдать за другими, уже расходящимися по домам людьми. Завтра канун Рождества. Чудесная ночь. Луи пытается вообразить, что происходит на всех окнах, где уже догорали свечи. Уже спят.       Город рождества через пару дней перестанет быть таковым, суета закончится, а холодный переулок Эрикросс покроется пеплом перемен. Пора возвращаться в приют.       В приюте же никаким праздником и не пахло. Дети сами могли устраивать себе праздник, если не наругают. Но это случалось редко. Если на самом деле существовала такая компания, няньки быстро узнали бы об этом. В приюте, однако, об этом обычно не распространялись. Мальчик вздохнул. В помещении было темно. Все давно спали. Лу, тихонько переобулся и приглушенно топая туфлями по паркету, добежал до своей комнаты, зажёг свечу и принялся писать письмо. Коряво, но со своим вкусом:

Дорогая Милли,

      Я уже вернулся домой. У меня новая комната. Я теперь живу в ней вместе с другим мальчишкой по имени Айво. Он тоже нашёл приют. Мы ему, конечно, не нравимся, но мы оба здоровые. С нами тоже бывают всякие странноватые разговоры. Ты ведь помнишь, что я живу в приюте. Я собираюсь учиться, учусь и писать уже научился. Вот только пишу пока неважно.       Столько зачерков и мазни. Мальчик сложил письмо и, держа его перед собой, повернул вниз узким плечиком — от плеча вниз. Ещё не хватало, чтобы по ночам приходили наниматься какие-нибудь письманосцы — проверять слова. Но письмо всё же показалось ему приторным. Он спрятал его в карман и стал раздеваться, готовясь ко сну. Это был первый раз, когда он вышел на улицу перед Рождеством. Тихий чих. Жаль, что те рисунки, которые Льюис копил годами, так и не были подарены.