Номер 34507

      — Номер 34507? Ещё один, без чести и имени. Жалкая пешка среди таких же, низших. Мне жаль их, но у них не было выбора. Номера... они попадают сюда по случайности. Кому-то не повезло, у кого-то проблемы с деньгами, а кто-то... не должен был сюда попадать в принципе. Но властей это не волнует. Если теперь на твоём теле красуется номер, знай, ты не проживёшь больше года.

***

Мин Юнги – да, он врач, и да, он псина правительства. Если быть точнее, он психиатр, но по известным причинам оказался здесь, в этом убогом месте, где ежедневно умирают люди, уровень ультрафиолетового излучения велик настолько, что приходится прятаться иногда даже в скафандрах. А в некоторых помещениях не обойдёшься без противогаза. Почему по известным, если нет никакой информации? А всё просто. Всё потому, что сами причины никто не называет, так как цензура никогда не спит. Лишнее слово на улице может оказаться последним. Ну и потому, что все люди знают, что в этом замешаны власти, а власть, как говорится, — публичная. Стать успешным в этом ужасном государстве – поддержать задумку правительства и присоединиться к фракции. У Юнги никогда не было проблем с местом в обществе, он не из неблагополучной семьи, у него есть прекрасная мама и младший братишка Чимин, который души не чает в своём хёне, мечтающий стать полицейским. Мальчик, к сожалению, ещё не знает, что в этом мире всё давно не так просто. Но тогда возникает вопрос: если Мин вырос в хорошей семье, разве его плохо воспитали? Нет. Он вырос достойным человеком, но под влиянием отца оказался здесь, в мире криминала, денег и беззакония, которое устанавливает сам закон. Аж смешно, неправда ли? Их город. Людям невезёт особенно, если они оказываются здесь проездом. Каждый второй попадает в лабораторию, а после его бездушное тело сразу же (если удача поворачивается к жертве лицом, и она быстро отходит в мир иной, не терпя больше этих мучений) скидывают в шахты. — Не переживай, ты настолько хилый, что скорее всего умрёшь через мгновение после терапии. Терапия – кажется сразу думается о здоровье, о лечении. Поэтому слово «умрёшь» совсем не вяжется с ним. Слышать такое, наверное, особенно страшно. Но почему-то пульс в пальцах заставляет мизинцы поддрагивать, а грудная клетка вздымается часто из-за давления. Здесь тяжело дышать. Не только душно, но и содержание эфирных частиц в процентном соотношении на молекулярном уровне настолько превышает норму, что от поражения живых клеток летальный исход может наступить в самый нежданный момент. — Молчишь? Спасибо, мне меньше работы. Готовься, номер 34507, инъекции здесь регулярны, болеть будет долго, если ты конечно не упокоишься. Ощущение будто сами костные ткани натягиваются, а потом рвутся и начинают ныть, тело сковывает, — Юнги рассматривает этого доходягу и думает, что парню всего-то не повезло. С почти прозрачной кожей, волосами, похожими на мочалку, рвущими кожу рёбрами и ключицами. Он и так уже наполовину мёртвый, его зачем притащили-то сюда? Только ресурсы тратить... На самом деле Мину абсолютно всё равно, ну прям плевать. Ему нет дела умрёт этот бедолага или нет. Ну так получилось. Это естественный отбор, и правила устанавливают не люди, а монстры. И ты либо с ними на вершине, либо тебя мешают с грязью, и ты захлёбываешься в собственной крови. Это нормально.

***

Устало потирая веки закрытых глаз, брюнет закрывает папку с новым делом, о номере 34507, которого, как шавку, закинули в одну из камер и готовятся рассматривать под микроскопом на атомном уровне. Уже воротит, честно, от всего: эти серые стены, запах медикаментов и инъекций, бланки, документы с маленькими черными буквами на идеально чистом бумажном полотне – до дрожи во всём теле и паники, разъедающей изнутри. Тухлый свет от лампы, когда главнокомандующие лица уже ушли с рабочих мест, заменяет холодное освещение этого унылого предприятия. Бумаг заполнять очень много, ежемесячный отчёт об умирающих людях, с сотнями вшитых листов. Хочется засунуть себе руку в горло, вытащить этот грязный ком пыли, желчи и яда и смыть в унитаз. От рук пахнет спиртом. Этот ненавистный запах душит до закатывания глаз. Уже просто невозможно. — Развлекаешься? — нарушает тишину Чонгук, младший по званию, младший по возрасту, младший по статусу. Патологоанатом. Он заходит неслышимо, прикрывает дверь без лишних звуков, будто сам боится нарушить зловещую тишину. Словно крадётся, лёгкой походкой, почти на цыпочках садится рядом, за свой рабочий стол. На него бухаются папок пять с толстым наполнением. И Юнги, честно, жалко его. Он ещё сам ребёнок, ему всего двадцать два, а работает на вскрытии трупов. Это его мать. Она – женщина властная, грозная, даже страшная, с детства приучила Чонгука к медецине, воспитала из него настоящего профессионала. И Мин тихо ненавидит её за это. В этих оленячьих глазах нет той юной непосредственности, какая присуща двадцатилетней молодёжи, нет огонька и желания свободы, ярких тусовок, баров, коктейлей. Чон, совсем как робот, думает лишь о работе. Но всё же, он чувствительный и скромный, ни раз Юнги видел, как Гук поспешно вытирает одинокую слезу и продолжает писать. В этом они похожи. Надевают на себя бездушные маски и работают, как клерки. А клерков тут много. Их только в третьем корпусе врачей штук сто семьдесят, если не двести. Больно смотреть, как Чонгук, один такой взрослый ребёнок, переживает и соболезнует об умерших и их родственниках. Он один живой в этом месте. И кто-то из других корпусов возможно чем-то и похож на Чона, но явно не такой, Гук всё равно останется особенным. Юнги навсегда наверное запомнил чоновскую историю становления врачом, и она ему даже в кошмарах снится. Даже поверить сложно, но мать Чонгука разводила у себя домашний скот, пока они ещё жили в деревне. Она принципиально разными методами убивала животных, а потом заставляла своего сына проводить исследования, учила понимать, чувствовать, ощущать. И вот правда, кто бы мог подумать, что маленький ребёнок, мальчишка, вместо игр, всё своё детство проводил в лаборатории, изучая разные яды, скрученные тромбы, внутренние язвы и ожоги. Чонгук носил очки на работу. Ведь век технологий и совершенства. С самого детства излучение от ламп выжигало роговицу, поэтому сосредоточиться было тяжело. Не проблемы со зрением заставляли носить очки, что было ещё обиднее. Эти мысли. Юнги отогнал их от себя, возвращаясь из прострации на землю. Прикрыв рукой зевок и потянувшись на стуле, Мин взглянул исподлобья на своего коллегу. Он поморщился, услышав коридорный запах фармацевтических средств и, прокашлявшись, хрипло произнёс: — Всё шутки шутишь? — Мне не привыкать быть без настроения. Сегодня, вот, — кивнул он на свой стол, на котором лежали папки, — похоронили семью. Три девочки и мама. Одной малышке и десяти не было. Продержали остальных в растворе, пока она не упокоилась, дольше всех устояла. Чонгук намеренно не использовал к телам погибших слово «избавиться», так как иначе вообще бы головой поехал. Он знал, что за ними следят, везде были камеры и прослушки, всё было на строжайшем контроле. У Юнги болезненно скривился рот, от выражения лица Гука. Невозможно было наблюдать как этот человек говорит такие страшные вещи. Молчание начало затягиваться. Брюнет не мог перестать рассматривать лицо своего младшего коллеги и не находить в нём отчаянья более детского в глазах взрослых, подобных старшему, лет тридцати пяти. Выждав момент, Чон всё же задал вопрос: — А у тебя там как? — Бухнём? Чонгук чуть приободрился вопросом. Немного вытянулся и расправил халат. Только сейчас Мин заметил пару капель крови, попавших на одежду, даже несмотря на защитный фартук. (Юнги знал, что Чон просто не может терпеть кровь на своей одежде и руках, да и, в принципе, ненавидел, когда чужая кровь попадала на него.) — Не уверен, хорошая ли это идея, — Чонгук не называл Юнги хёном, у них не принято такое, исключительно холодное уважение, да и не то, чтобы они друзья, им лишь обоим просто не повезло попасть в эпицентр больного существования монстров из желчи и жестокости. — У меня отчёты горят, да и она просила заехать забрать. Чонгук перестал называть её матерью. Оно не удивительно, жить с таким монстром. Юнги часто приводил Гука к себе. Мама и брат очень любили его. Чимин с таким интересом слушал разного рода истории про лаборатории, в которых бывал блондин. Понятное дело, что это все преподносилось совсем не так страшно, как было на самом деле, но у Чимина горели глаза. Он восхищался Чонгуком, старался брать с него пример, поэтому много-много учился и старался быть лучшим. Юноша всегда хвалил мальчика, говорил, что гордится им. На что младший брат Юнги всегда отвечал: «Беру пример с лучших!», от этого Чон терялся и терял контроль над собой. Один раз ночью Юнги даже слышал, как его коллега, запершись в гостевом туалете, плачет. Это ранило и его самого. Он обещал своему младшему, что станет лучшим врачом, что его все будут уважать. И оно так и пришлось. Но вот, противно становилось, от осознания, где тебя уважают, и где ты лучший врач. — Чон Чонгук, мне всё равно, отзвонись своей начальнице и мы едем ко мне напиваться. Нет, Юнги не алкаш, и нет, он контролирует себя. Позволить себе пригубить дорогого вина с товарищем по несчастью он имеет право. С такой зарплатой уж точно. Ну и ещё вдобавок сегодня пятница. Да, у него есть сменщики, но они выходят на пару дней обычно, потому что имеют маленький опыт и их не допускают до главных хранилищ и лабораторий. Они в основном работают по профессии, и Юнги, и сменщиков всё устраивает.

***

И всё же. Он уговаривает Чонгука поехать выпить, и успевает отоспаться, и снова делает вид, что не замечает, как Чонгук страдает в ванной. Почему так? Потому что он сам потонул в трясине из гнетущей работы. Потому что не умеет помогать вот так. Он пстхиатр, он специалист. Но Чонгук другой и с ним нужно по-особому. И это добивает конкретно. На выходных Юнги покупает маме абонемент в массажный зал, а брату – новую игру на компьютер. Он обеспечил их всеми удобствами. Мин встретился с отчимом, они выпили по банке пива, сходили в сауну и парень отвёз их с мамой в дорогой ресторан. Отчим у Юнги – человек замечательный, благодаря ему Чимин растёт настоящим мужчиной, мама купается в заботе и ласке, и сам Мин получил образование и не забил на него огромный болт. Он очень благодарен мужчине за то, что вырастил их. Выйдя после выходных на работу, брюнет получает от отца новую порцию инъекций и идёт по камерам. Отец... Юнги никогда не звал его папой, этот человек ясно дал понять, что готов отдать всё за власть и деньги. Образование фракции послужило разрывом в семье, и госпожа Мин не захотела больше видеть своего первого мужа. Он почти обезумел, его рассудок кажется абсолютно затерялся среди сумасшедшего сброда мыслей, которые давили, впечатывали в стенки мозга оставшуюся адекватность. Да и как муж он никогда не был идеалом. Ни верности, ни семейного очага. Он изменял маме Юнги, он часто приходил домой пьяный, абсолютно забывая о детях и жене. Он заваливался спать, и мама вечно убегала в гостевую комнату. Отец Мина считал, что деньгами можно купить всё, но просчитался и искренне недоумевал, когда парень отказывался их принимать и говорил, что у них всего хватает. Но вот работу от отца Юнги получил. Точнее его за шкирку выкинули в место ужасное, стонущее, где тысячи мёртвых душ под полом копошились, намереваясь выбраться из шахт и вцепиться в глотки псведоврачам. Но молодой человек всё принял и стал государственным псом. Жестоким, с холодной маской и леденящим взглядом жилы. Хотя среди жертв его прозвали милосердным. Коллеги, с которыми он очень редко общался, посмеивались над низшими и над Юнги. Ходили новости, что перед смертью, каждый избранный проклинал всех, кроме него. Он безо всякого интереса вкалывал инъекции, выводил на терапии и равнодушно выглядел всегда, он не смотрел на своих подопечных. Они умирали, просили помощи, но он не отвечал, не подавал признаков присутствия, лишь бесшумно записывал данные и скользкой тенью удалялся. И это так глупо. Но вот камера 34507. И что? Всё по старой схеме. Но человек новый. Он бледнеет на глазах, Юнги подташнивало. Казалось, этот номер 34507 сейчас станет прозрачным и все внутренности, кости, мышцы станут видны. Мин был неразговорчив обычно. Но, как процитировав с листка, для новенького всё же сказал: — Больно будет, вводится инъекция с особым раствором. Кости будут ныть, всё тело болеть, и какое-то время ты не сможешь двигаться, как я и предупреждал, — ставит поднос на стол перед кушеткой и надевает перчатки. Нажимает на пульте кнопку, и номера 34507 притягивает к кровати и грубо перетягивает конечности. Сдавливает с силой и у подопечного вырывается болезненный вздох, когда кости хрустят и двигаются под кожей. Длинные пальцы обхватывают шприц, и брюнет приближается к юноше. Протирает место спиртом и, постепенно вдавливая иглу в кожу, выпускает тускло-оранжевую жидкость в организм номера 34507. — ЫЫААХ! — Юнги отворачивается, услышав возглас, берёт планшет и вписывает нужную информацию. «Ничего особенного, — думает он. — Такой же, как и сотни человек здесь, скорее всего умрёт от первой инъекции». Юнги перестал испытывать жалость и какие-то эмоции снаружи ещё после первых трёх недель на новом рабочем месте. В первые разы его трясло, он был в ужасной панике, но ему тогда изрядно прилетело от начальства, так что свои эмоции он постепенно убирал в долгий ящик. Наконец парень обернулся. Картина перед ним была не самая приятная. Номер 34507 лежал, закатив глаза, из его рта с двух сторон бежали дорожки слюны. Тело покрылось красными пятнами, а ноги опухли, и венозные трубки пульсировали, что движение гонения крови было видно. Мин захотел сплюнуть. Бедолага лежал на кушетке, расстекаясь мелкой и частой дрожью. Он был в себе. Юнги прикрыл лампу над кушеткой с отвратительным белым светом. Ультрафиолетовые лучи были заряжены даже в частицах этого освещения. Глаза болели. Зрачки парня были настолько уменьшены, что их вообще почти не было видно в его жёлтых глазах. Мин щёлкнул над лицом парня пальцами. Тот медленно, заторможенно от невыносимой внутренней боли повернул голову к брюнету. И, смотря таким же равнодушным взглядом, разглядывал своего «врача», ну точнее пытался, ведь даже его глазные яблоки еле могли двигаться. Кажется в его глазах читалась смерть. Юнги странно встретил чужой взгляд. Он был немного впечатлён тем, что этот дохляк не умер сразу же, после ввода инъекции. Мин смотрел не мигающим взглядом и неравномерно дышал, забывая выдохнуть. Молчание длилось минуты три, если не больше. Этот мертвец будто уже был готов встать и прикончить боюнета прямо там, но лишь смотрел, после чего он моргнул. Перевёл взгляд глаза в глаза и отключился. Мин выдохнул, сам не понимая от чего. Он снял перчатки и выкинул их в мусорку, положил планшет на поднос, и уже выходя из двери, он ещё раз оглядел номера 34507 и произнёс: — Я психиатр. И вышел за дверь.

***

— Доложите, — грубый мужской голос дал разрешение на рецензию. — Дубликат Атрофический Электро-Нейтрализирующий Функционал пятьдесят четвёртой пробы, дал нестандартный результат. Возможно связан с человеческим резус-фактором, так как не было выделения пены и потоотделения. Номер 34507, дал лишь симптомы, указывающие на аллергическую реакцию. Продолжать ввод АЭНФ? — Хм... а вот это интересно. Да, продолжайте, и возьмите оригинал, мне нужен будет рентген. Вольно.

***

— Сегодня при вскрытии обнаружили оригинал АЭНФ, в ребёнка залили больше дозволенной стандартами нормы препарата. Он умер с ужасными отёками, — Чонгук говорил печально и отчаянно. По его лицу снова потекла слеза. Он опрокинул банку пива и прижался к груди Юнги. — Юнги, Юнги, я больше не могу! Я больше так не могу, это не люди, они самые настоящие монстры, у меня нет сил, я не хочу в этом участвовать, что мне делать, Юнги, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Я потерян, я уже абсолютно отчаялся. Сегодня при вскрытии у меня потекла кровь из глаз. Я понял это лишь тогда, когда снял маску. Я уже свихнулся, понимаешь? Я планировал разбить банку ртути и как следует искупаться в ней, вовремя вспомнил, что рядом камеры и проходил один из прапорщиков. Какой я медик, если сам себе помочь не могу? Пожалуйста, Юнги, просто придуши меня уже, у меня абсолютно нет сил, я очень хочу уйти. Юнги немного смятённо прижал к себе Чонгука. Сегодня впервые Чон сам рассказал, что происходит с ним. Он сломлен, разбит, не видит смысла для своей жизни и это так... Мин не видит смысла объяснять себе очевидные вещи. Он успокаивает Чонгука, обнимает и разговаривает с ним. Ему приходится выписать препараты другу. Такое может повлечь за собой очень плохие последствия, Гука срочно надо лечить. Но и он парень не глупый и прекрасно понимает, что нельзя это всё показывать. Дни идут словно месяцы, теперь Чон ненадолго переселён к Юнги. Чимин и его мама помогают парню отвлечься, Мин берёт для него отпуск. И это меньшее, что он может сделать. Но а вот он сам исправно ходит на работу. И сегодня ещё минус двенадцать жертв, секретари ведут счёт, а парень уже сбился со счёта. Уже больше некуда... Он идёт, полностью погрузившись в свои мысли. Камера 34507 и тот же дохляк. Инъекция, терапия, новые крики и стоны, полные боли, но такие задушенные, что аж страшно. Сегодня Юнги по случайности засматривается в чужие жёлтые глаза и забывает убрать стяжки. Уходя, Мин говорит, как бы самому себе, даже и не надеясь, что номер 34507 услышит. — Мин Юнги. Врач-психитатр.