Вернуть канареек в шахты

Страшно жить, зная, что нигде нет безопасного места. Отвратительно жить, зная, что угроза — это ты.

      Томми хотелось думать, что они начинали с чего-то хорошего. Он хотел представлять прошлое прекрасным. Собственная жестокость в невинности, непонимание последствий и отсутствие границ, и то, как (в последствии ему пришлось это увидеть) на самом деле администрация сервера обходилась с ним по-доброму.       Карие глаза брата и его объятия, пахнущие жареным мясом и хлебом, солью специй и едкой химией зелий. Его голос, тогда ещё не повреждённый тревогой и эгоистичным отчаянием, серебристый голос, облачающий Томми в лавры и славу героя, обещающий им дорогу до города свободы. Таббо, с лицом без шрамов, его собственное отражение, верный друг за правым плечом — опора и покой. Лис-Фанди и слепец-Эрет на подхвате. Они начинали с чего-то хорошего. Они хотели основать страну.       Построить дом.       Его презентация случилась раньше, чем Томми хотелось бы, но даже она не ощущалась плохо. С ним не произошло ничего страшного и стая оставалась рядом всё время, и Томми лежал среди одеял гнезда, а воздух пропитался мёдом и молоком, которое Таббо и Фанди приносили ему вместе с яблоками. Стояла осень. Томми нежился в постели, мучимый только редкими судорогами, и его старший брат смеялся над ругательствами Томми, но оставался рядом, сидел у его гнезда.       Уилбур держал его за руку, когда Томми просил брата остаться в гнезде, и тот щекотно принюхивался к его волосам и шее, когда они пытались разгадать кем станет Томми. У Уилбура всегда был до смешного плохой нюх.       Уилбур пел ему песни и играл на гитаре. Иногда украденную для гимна мелодию, иногда что-то своё. Всегда обещания любви и безопасности. Даже когда Томми засыпал с болью и резью в животе, он просыпался, зная, что брат оставит гитару у гнезда, а сам свернётся рядом, чтоб они оба пропахли мёдом и молоком. Уилбур никогда не говорил, что станет относиться к брату иначе, если тот станет омегой или альфой, так что Томми и не думал ждать, что что-то изменится.       И так и было.       Он все ещё сражался. Он все ещё умирал. Он оставался братом Уилбура Сута.       Солдат, злоумышленник, изгнанник, повстанец.       Предатель.       На каменных стенах пещер факелы горели ярко, но их свет не проникал слишком далеко, и до следующего факела всегда оставалась пара шагов в кромешной тьме. Огонь не спас разум Уилбура от помутнения. Огонь был тем, что уничтожило его. Уилбур смотрел на яркое пламя, чтоб не увидеть света, когда он оглянётся в темноту. Чтоб не увидеть союзников и семью.       Чтоб обвинить их в темноте, которую он поселил в себе сам.       Томми больше не мог довериться Уилбуру. Разумом он понимал, что не может найти подход к брату, что не знает, как вернуть его из паранойи и сухого пепла, готового загореться от единого слова. Но сердце помнило, как тёплые карие глаза смотрели на него с любовью, и его сердце помнило медовую мягкость голоса певца, обещания свободы и славы. Детское сердце помнило, как доверять тёплым рукам и мозолистым пальцам, даже когда эти руки цеплялись за его одежду, вытаскивая из груди стрелу, даже когда этот голос заканчивал отсчёт до его смерти.       Томми больше не мог довериться Уилбуру. Но его сердце ныло ужасно знакомым образом. Эрет покинул их ради короны (справедливость слепа к привязанности). Таббо не знал, какой стороне принадлежит. Фанди боялся своего отца. Ники не заслуживала доверия. По правде говоря, никто из них не заслуживал доверия. Уилбур сжёг все мосты. Уилбур безумен.       Но Томми нужен его брат. Они собирались умереть на этой проклятой войне, как будто не только что закончили предыдущую, как будто не слишком много боли уже выпало на их судьбу. Томми хотел, чтоб они сдались. Стыдно признаться, но он хотел бы, чтоб они перестали бороться, остались в пещерах, построили здесь новый дом, не искали мести. Стыдно признаться. Поэтому он не стал этого делать.       Потому что он зашёл слишком далеко. Он сам предложил свою жизнь Уилбуру и свою свободу Дриму, сам привёл себя к этим туннелям, бесконечным лестницам и пещерам, сам согласился на каждую авантюру своего брата. Он никогда не бросил бы свою семью. Он подарил Уилбуру своё сердце.       Теперь он боялся, что брат не относится к этому правильно. Теперь он мог представить, что точно так же, как Уилбур принял подарок Томми, он принял восхищение и фанатизм Ники, сыновью преданность Фанди, так же взял сердца каждого, кто принял его сторону в конфликте. И теперь Томми мог только смотреть, как все они умрут. Как он сам собирался умереть в третий раз, потому что его брат не считался с их жизнями.       Томми не мог в это поверить. Не хотел верить.       Отказывался.       Поверить — найти в Уилбуре это начало, этот эгоизм и погоню за собственным величием — означало признать, что Томми ошибся. Что он сделал неправильный выбор.       (что когда-то давно совсем другой человек, назвавший себя другом Томми, возможно, не желал ему зла, когда пытался запретить все авантюры Уилбура)       (Томми слишком гордился своей семьёй, чтоб признать, что столкнулся с проблемой. Что они не были идеальны)       Томми больше не мог довериться Уилбуру. Но он так хотел. Так нуждался в этом.       Пещеры и лестницы казались тёмными и страшными, письмо в кармане звучало знакомым до отвращения голосом обманщика, друзья покидали его, и брат сходил с ума, и Томми жизненно необходима была опора. Спасение.       Он шёл, одной рукой оставляя на стене след, боясь упасть в трещины в кирпиче, озираясь на тень, и эхо шагов напоминало ходку до контрольной комнаты — за Эретом, как за дудочником, которому город заплатил за утопление паразитов. Воспоминания об опыте жестоком настолько, что ни один ребёнок не должен переживать его.       Он нашёл брата под факелами, склонившегося над столом, где Уилбур отмечал планы и сроки, имена и даты. От информации об их ресурсах и оставшемся провианте, до схем залежей динамита. Листы, выглядящие ещё одной ловушкой, переплетением туннелей и пещер.       Одиночество и темнота. Лабиринты.       …Тесей чертовски сильно боялся узнать минотавра.       — Томми? Что ты здесь делаешь?       Томми сжался от ужаса от того, как Уилбур обернулся, как вздернулись его плечи, как он всем телом повернулся, будто ожидая угрозу, и взял со стола нож, как будто портупеи и колчана за спиной и динамита в карманах не хватало, чтоб мужчина чувствовал себя в безопасности.       В безопасности от Томми?       Что он сделал, чтоб заслужить этот страх? Что он мог сделать, чтоб прогнать это? Почему он должен пытаться придумать, как успокоить своего брата, когда сам так сильно напуган, когда сам нуждается в защите и помощи?       Томми не знал, где сейчас Уилбур хранит гитару. Брат вообще очень давно не играл. Его голос от тревоги стал выше, он терял свою власть в стае, терял доверие людей, терял чувство общности, будто в самом деле не понимал, что настоящая угроза исходит не от них, а от одиночества, в которое он ронял сам себя, отказываясь видеть в них защиту, отказываясь опереться на них.       Позволь мне помочь тебе. Позволь им помочь тебе.       Томми не знал, где Уилбур хранит свою гитару. Но он научился играть музыку сам. Хотя под рукой не нашлось бы пианино.       Томми пах хмелём из-за зелий, с которых начался первый, тогда ещё глупый конфликт.       Томми пах кофе из-за горечи, которую Уилбур приучил пить его, чтоб он не засыпал во время обходов.       Томми пах огнём из-за собственных грехов и из-за того, как их страна с рождения крестилась взрывами и пожаром.       Томми пах железом из-за незаживающих ран.       (молоко-мёд-яблоки)       Он заставил себя звучать. Убрал из своего существа всё, что могло напомнить о войне, хотя она, казалось, давно стала половиной от его жизни.       — Томми?       — Я… Я думаю, — что-то было не так со взглядом Уилбура. Что-то тёмное поселилось там. Насколько давно?       Не смотри. Не смотри. Не надо. Этого нет.       Это твой брат. Хватит. Хватит. Это Уилбур. Это всегда Уилбур. Он не причинит тебе вреда.       Правда?       Тогда почему говорить так тяжело?       — Я думаю, у меня начинается течка или вроде того. Не бери в голову.       Он издал глупый скулёж.       — Течка?       (молоко-мёд-яблоки)       (он даже ничего не делал, чтоб усилить запах)       Уилбур повторил, будто бы только что проснулся:       — Томми, нельзя… Ты что, не принимаешь свои зелья?       Он принимал. Его тело решило, что он в опасности. Он, черт побери, всегда в опасности — они готовят революцию! Но организм просто не понимал этого. Организм решил, что ему нужно позвать свою стаю, свернуться в клубок и ждать, что о нём позаботятся, как будто он какой-то ребёнок, как будто у кого-то есть время ухаживать за омегой в течке и поддерживать его (сломанное, уже, давно) психическое состояние. Будто нет других дел.       (молоко-мёд-яблоки)       — Твою мать. Ты надо мной издеваешься, — Уилбур вцепился рукой в волосы.       — Томми, никому здесь нельзя доверять. Я… Ты понимаешь, что я даже не могу оставить тебя ни с кем?       Томми виновато опустил взгляд, подняв шею. В другом разговоре он скалится бы и злился, но не с альфой своей стаи. Уилбур главенствовал над ним, и Томми соглашался с его лидерством. Верил ему. Вверял себя.       — Что, если кто-то воспользуется тобой? Если кто-то убьёт тебя? Ты моя правая рука, Томми, твою мать…       Голос не слушался. Завязывался в узлы.       — Останься со мной сам. Пожалуйста.       (молоко-мёд-яблоки)       Он не знал, хотел ли этого на самом деле. Он больше не мог доверять Уилбуру. Уилбур небезопасен.       Но Уилбур никогда не причинял ему боль своими руками.       Эти руки доставали стрелу из его груди и держали его, когда он булькал собственной мерзкой кровью. Эти руки встречали его из объятий смерти. Эти руки создавали самую прекрасную музыку и эти руки распутывали клоки в его волосах.       Но Томми все ещё ассоциировал прикосновения брата с болью.       Он не знал, хочет ли он Уилбура на самом деле. Видит ли он все ещё брата как часть своей стаи, видит ли он Уилбура как брата в принципе. Или это просто дань тому доверию, которое Уилбур уже похоронил среди этих лестниц и катакомб.       Не испугается ли птица внутри него, если увидит в гнезде своём лисицу?       — Томми, я не могу.       Томми ненавидел то, как он немного успокоился от этих слов.       — Я слишком занят. Нужно думать, как сохранить провиант, который нам доставит Техноблэйд.       — Я понял тебя.       (молоко-мёд-яблоки)       Он не мог остаться в катакомбах. Уилбур не доверял повстанцами позаботиться о нём.       Это значило, что Томми нужно уйти.       Куда? К кому? Не то чтобы у него был дом кроме этой фракции.       Хотя письмо из Великой Эссемпии оставалось к кармане брюк.       Один человек мог помочь ему. Ни за что бы не отказался.       Но Томми рассмотрел бы Дрима как убежище только под угрозой последней смерти.       (молоко-мёд-яблоки)       — Ты просто… Останься где-нибудь поблизости, — Уилбур стал озираться по сторонам. — мы подготовим тебе гнёздышко.       Птица внутри Томми радостно зачирикала.       (молоко-мёд-яблоки)       Темнота будто не казалась такой страшной, когда Уилбур вёл его через коридоры, заходя, казалось бы, в случайные комнаты и закоулки, и в каждом находя одеяло или подушку для гнезда.       Ничего очень мягкого или чистого. Затхлые простыни, чья-то забытая одежда. Никто не пытался обустраивать пещеры, никто не хотел смиряться с Погтопией. Могила — да. Но никак не дом.       — Останешься в моей комнате. Я всё равно почти не сплю сейчас, — Томми слышал, как улыбка брата дрожала.       Он не спал из-за стресса от противостояния Мэнбургу, а не потому, что хотел.       — Ага. Спасибо.       (молоко-мёд-яблоки)       — Я принесу тебе еду и воду.       На мгновение Томми увидел своего брата, ту его простую заботу без лишних нервов, которая так полюбилась Томми гораздо раньше. Или просто ностальгия, которую он источал без осознания, немного плавила их мозги.       — Уф, эм, наверное, лучше поставить ведро в комнате. Тебе правда лучше просто не выходить.       Томми уколол брата локтём:       — Запрёшь меня?       Он скрывал страх за ехидством вопроса, но не мог не заглядывать в рот Уилбура. На его зубы. Потому что Томми сам едва ещё ощущал перемены в своём организме, до его течки могли оставаться сутки или больше, но альфа в его брате чуяла его омегу. Готовилась привечать в своей стае.       — Мне было бы легче, если бы я просто укусил тебя.       То, чего он боялся.       Уилбур махнул головой.       — Ни о чём не беспокойся. Я доверяю тебе ключ, сам перекантуюсь у Никиты или вроде того.       Томми не пытался улыбнуться. Дружба между альфами и омегами всегда являлась ружьём с непосильной отдачей — сердца одних требовали владеть, сердца других требовали отдавать. И со временем у Томми, отдавшего ради стаи две жизни и все имущество, весь свой труд и всю свою верность и любовь, не осталось ничего, что он мог бы дать. И со временем у Уилбура, требовавшего каждую жизнь стаи, любое имущество и труд, верность и любовь их сердец, не осталось желания делиться тем, что он получил. Все дары обесценились.       У Томми и Уилбура оставались только они сами, и всё, что они могли дать друг другу — отсутствие угрозы новых требований. Всё, что один мог сделать — это оставить другого в покое.       — Возьми мой плащ, — Уилбур снял коричневое пальто, с вышитыми элитрийскими облаками и птицами, и протянул его брату с не свойственной нерешительностью. — На время течки, в своё гнездо.       Пальто пропахло небом и огнём. Ядом и химией. Никто из них не любил эти запахи.       Но оба они пытались вспомнить, что когда-то любили друг друга.       Томми улыбнулся и принял подарок альфы не смотря на императив в формуле слов. Он потянул за узелок платка на шее и снял зелёную ткань, пропитанную запахом молока и яблок и мёда.       — Ты тоже можешь забрать.       Уилбур смотрел на него с недоверием и тревогой, и Томми испугался, что альфа не примет подарок. Он сдержал в груди грустное чириканье и опустил было руку, но Уилбур выхватил зелёный платок и быстро завязал его на собственной шее.       — Я не отказывался. Я просто долго думал. Ты тоже долго думал.       Томми ударил брата кулаком в плечо, и Уилбур ушёл.       В катакомбах на этой неделе повис запах яблок и лимонов, Фанди и Ники слушали, как лидер восстания играл на гитаре почти забытые песни мирного времени. И, не смотря на борозды слёз, в одиночестве, в темноте, ребёнок укутался в пальто своего брата и уснул, рассматривая узоры на рукавах. Слушая гитару в отдалении.       Ему снилось небо без войны и любовь без страха. Ему снился город свободы.