Три шага.

Аль-Хайтам - нудный придурок, и Сайно не смеет ставить под сомнение этот вывод. Этот секретарь, по совместительству головная боль всей академии, всегда и везде поступает лишь так, как ему хочется. Он не лишëн эмпатии, сочувствия, вовсе нет, иначе ненависть Сайно была бы сильнее, просто он... Свободолюбив? Это не совсем то слово, но оно почему-то хорошо смотрится рядом. И генералу кажется, что он прав. У Аль-Хайтама, несмотря на должность, всегда находилось своë мнение, отличное от общепринятого, свой взгляд, свой способ, с помощью которого он напрочь переворачивал каждое исследование, в котором принимал участие. Хоть и параллельно с этим мужчина вëл себя хладнокровно и эгоистично, он никогда не был лишëн разума, ума и трезвости, коей не хватало мудрецам Сумеру, увлëкшимся своими собственными идеалами. В нëм были, махаматра так и не понял чего больше, и объективно мудрые идеи, и хороший неординарный подход, но вместе с тем и абсолютный эгоизм, лукавость, вечные недомолвки. Может сказывался и их разный подход к жизни. В то время как генерал махаматра ради своих идеалов и принципов готов был отдать жизнь, или погрести чужую, то секретарь идеалов не имел в принципе. В нëм прослеживалось что-то хорошее, но без конкретных причин или хотя бы намëка на них это "что-то" терялось. И чем рыть яму дальше Сайно проще было обозвать его придурком. Так проще. Аль-Хайтам свыкся, что его личность не радует никого, — появление на общих собраниях граничило с походом в камеру смертника. Каждый знал, что он противный человек, дело с которым иметь весьма трудно, и которому в ноги кланялись лишь по долгу службы и звания. Пускай Сайно относился к нему более снисходительно, чем остальные, он быстро это присëк. Не хватало ему ещë новых забот. Выстраивать отношения, учиться доверять кому-то, снова разочаровываться; секретарь решил для себя называть генерала псиной. Так проще. Их перепалки начинались с ничего, и этим же ничем заканчивались. Они не кричали, не спорили, просто остервенело косили взгляд друг на друга, кидаясь грязными оскорблениями, да острыми шутками. А потом после какого-то праздника и смутно помнящейся пьянки они находят друг друга в одной постели, — слава архонтам, — в одежде, но то до первых пор. Жаркое солнце светило сквозь шторы, и махаматра проснулся первее, — привычки службы не поменяешь. Его мутнëный взгляд кидается на спящего рядом. Спящего рядом Аль-Хайтама, черт его дери. Первичный шок сменяется на злость за пару минут, и Сайно готовится придушить секретаря, но вдруг видит его лицо. Мирное, спокойное, расслабленное лицо, которое в кои-то веки не выражает высокомерия, и руки сами опускаются. Даже если бы он и вправду хотел задушить мужчину, — теперь он не мог себе этого позволить. За окном, кажется, пели птицы, и под эти весьма мирные звуки слышится знакомый сонный, хриплый голос. — Неужели я так красив? — секретарь привычно ухмыляется, но... без той напыщенной гордости? То ли это было похмелье, то ли сонные глаза не так видели, но почему-то очень хотелось верить, что всë же Аль-Хайтам и правда был искренним в этот момент. То был их первый шаг. Второй случился так же внезапно, когда генералу потребовалось подкрепление для поимки одного скользкого учëного. Мужчина тот был хитрым, успел прямо из-под носа охранников сбежать из тюрьмы, в которую махаматра отправил его почти что лично. Догнать подлеца и вернуть за решëтку отчасти было и делом чести. Едва ли генерал помнил, чтобы кто-то сбегал из тюрьмы Сумеру для особых заключённых. Тех, кто не убил кого-то, или ограбил дом, нет,— а для тех, кто выносил секреты академии из еë стен. Нагнать его было просто, а вот выманить из укрытия — та ещë задачка. По закону генерал не имел права повреждать, и уж тем более рушить руины царя Дешрета ни при каких обстоятельствах, а внутри них как раз сидел сбежавший мужчина и шайка наëмников. Именно это бы и произошло, если бы Сайно зашëл в руины разбираться. "Откуда у этого чëрта деньги на стольких-то людей," — проносится мысль в голове Сайно, но она его не волнует. Запрос на помощников отправлен был ещë на рассвете, и вот на горизонте, как раз когда солнце стоит в зените, появляется группа людей. Среди них виднеется высокая фигура. Аль-Хайтам. Преступника они ловят быстро, — переговоры с секретарëм оказались весьма убедительны. Наëмники пускаются кто куда, едва получив на руки обещанную мору от заказчика, и след их заносит песком. — И что же секретарь из самого Сумеру забыл на отшибе пустыни? — интересуется генерал, отослав караван со схваченым мужчиной в город. — Руины, — кратко слышится от него, и Хайтам уже заходит внутрь. Солнцепëк неистовый, и Сайно, закатив глаза, решается пойти следом, лишь бы спрятаться от солнца. Внутри ничего, кроме фресок и одного жалкого алтаря не находится. Седовласый решается пройтись по разбросанным свиткам, пока генерал оглядывает помещение. Ничего необычного он не замечает, лишь думает, не могли ли те наëмники своровать чего? — Жаль, — слышится эхом, — ничего путного, — теперь уже ближе. — А потолок? — "шавка", как хотел сказать Аль-Хайтам, поднимает голову вверх, и секретарь повторяет за ним. И вот тут интереснее. Потолок, вопреки обыкновению, украшен ещë более заумными рисунками, из всего многообразия которых Сайно понимает лишь молящегося на коленях человека. Шея обоих затекает, и они ложатся на саму землю. Седовласый делает пару заметок в блокноте и возвращается к потолку, пристально глядя. Виднеется пара строк текста, и приходится остаться ещë немного для их перевода. Генерал делится водой с секретарëм, всë так же лëжа спрашивая, что же за фреска такая на потолке; его интерес внезапно перевесил. И Хайтам пускается в рассказ. Голос у него завораживает,— махаматре хватило бы и пяти минут, чтобы полностью утонуть, но они лежат на твëрдой земле, и утонуть не получится. Сайно лишь откидывает головной убор, слегка поворачивается на бок, и смотрит на увлечённого мужчину. Кажется, он говорил про какую-то легенду, то и дело проскакивали имена Шируе и Сирин. — ..поэтому говорят, что Сирин обитает в виде духа, — тут Хайтам смеëтся, — и грабит зазнавшихся искателей приключений. — Рассказываешь ты занудно, — в знак подтверждения своим словам Сайно зевает, — но мне понравилось. Они оба смолкают, вслушиваясь в тишину. Солнце уже не так высоко, гораздо ближе к западу. Парни решают выдвигаться в город, седлая вьючного яка, оставленного снаружи. Рассказ Аль-Хайтама действовал как снотворное, и генералу махаматре пришлось опереться о секретаря головой и ухватить за талию руками, животное было только одно, пришлось потесниться. Солнце всë так же греет и светит, пускай лëгкий ветер и щекочет спину. Третий их шаг был весьма осознаннее. Их встречи, раньше кончавшиеся спустя десять минут перепалок, теперь длились часами. Всякий раз, стоило генералу наведаться к Аль-Хайтаму, обоих уже можно было не ждать никуда, — оставшийся день они проведут вдвоëм. Но от работы они не отлынивали, наоборот —сидели вместе и с двойным усердием разгребали кипы бумаг. Что-то подсказывал Аль-Хайтам, когда дело касалось знаний, а что-то уже и сам генерал махаматра, в вопросах законов и их устройства. Так и справлялись. Но под самый вечер очередной такой посиделки оба выдохлись. Сайно, покорно уткнув голову в стол, пытался собраться с мыслями, пока Аль-Хайтам вышел им обоим за ужином. Ближайшая таверна встречает секретаря неоднозначно, — он уже стал привычным гостем, берущим еду на вынос почти каждый вечер, но посетители, и те, кто впервые тут был, и те, кто завсегдатаи таких мест, всë извечно пугались его вида. Грозный мужчина, с явно раздражённым взглядом, являющийся секретарëм в самой-то Академии! Ну уж точно произошло что-то в этой таверне. Хоть дела и обстояли иначе. В любом случае, спустя время Аль-Хайтам уже был на пороге кабинета, с едой в руках и чайником, взятым из собственного кабинета этажом выше. Дверь легонько поскрипывает, прежде чем открыться полностью. Взгляд седовласого тут же кидается к Сайно, мирно спящему на собственных руках. Волосы махаматры, белые и мягкие, словно снег, собирала аккуратная заколка, — подарок Аль-Хайтама. Дело обстояло ещё месяц назад, когда их посиделки всë же не были такими частыми, как сейчас. Секретарь удумал вновь уехать в экспедицию, уж не столь долгую, — волноваться не о чем, но Сайно остался без новостей об этом. На самом же деле это было обычным недоразумением, — посланное письмо затерялось в дождь, промокнув насквозь и не найдя адресата, что находился в самом центре Сумеру. Но тогда ещë генерал об этом не знал, и встретил своего..ну выходит, что друга? с оскалом и злостью, палящей молниями и искрами. "Тëплый" приëм Аль-Хайтам старался сгладить как мог, уже готовясь извиняться, но его взгляд упал на распущенные волосы генерала. Мягкие, ухоженные, что было удивительным, когда знаешь, в каких местах Сайно бывает по долгу службы, и такие манящие. Идея сама возникла в голове, и сама заставила протянуть руку в карман. Покоившаяся там заколка вмиг оказалась зацепленной в чужих волосах. Это была лишь заколка-крабик, коих полно в Ли Юэ, сделанная из янтаря. Светясь в лучах заката, она невероятно смотрелась на Сайно, тягучим мëдом на сладких и воздушных волосах. Замешкавшись на пару секунд, генерал, потупив взгляд и замолчав, подходит к зеркалу, стараясь рассмотреть вещицу. — Заколка... — заключает вердикт парень, оглядываясь на секретаря. — В качестве извинений, — произносит Аль-Хайтам. В сердцах обоих приятно теплеет. Седовласый подходит ближе, поправляет прядь волос Сайно, что всë же не зацепилась заколкой, и смотрит как околдованный, не в силах оторвать взгляд. Позже конечно их "ссора" проясняется, никто ни о ком не забыл, но генерал махаматра заколкой стал дорожить больше, чем чем-либо, имеется в виду, конечно, из предметов. Гораздо сильнее Сайно ценил Аль-Хайтама, что сейчас, замерев у стола, думает, разбудить уставшего трудягу, накормив его и напоив любимым чаем, или оставить спать. Решается он, кто бы мог подумать иначе, на первое. Лëгкими движениями секретарь убирает заслонявшую лицо генерала руку, и тянется огладить его щëку. Мягкая. Кончики пальцев чуть холодеют от волнения, всë же он никогда не был так близко к Сайно. Но дальше простых касаний он не заходит, — он здесь не для этого, он здесь чтобы разбудить спящего парня и накормить, ибо с их режимом питания поразительно то, как они вообще стояли на ногах. — Сайно, — слетает с губ мужчины, — будешь спать — останешься без ужина. Не сразу, конечно, но генерал открывает глаза и видит перед собой тарелку с небольшой порцией тахчина. За ней виднеется чайник и пара кружек. Тех, из которых они обычно и пили чай. С зелëным узором деревьев и двумя птицами на каждой. Внезапно для обоих атмосфера становится настолько домашней, что они расплываются в тëплой улыбке. Сайно немного потягивается на кресле и тут же принимается за еду. Голодный желудок давал о себе знать. Чай Аль-Хайтам заваривает быстро, заучив наизусть порядок действий, — уж сколько раз он делал это только для них с Сайно, — и тоже садится рядом, на табуретку, приволочëную с другого конца комнаты. Они говорят о таких мелочах, о таких невероятных глупостях, что прежние они бы в жизни не поверили, как вообще можно сидеть за одним столом со своим самым презираемым недругом. Это было правдой лишь отчасти. Никто из них никогда не говорил, что ненавидит друг друга на корню. Была симпатия, уважение, глупые мечты о детской дружбе, и всë упиралось в их принципы, в их сложившиеся характеры, в их различия, в их, в конце концов, желание сбежать от таких тëплых мыслей. От мыслей, греющих душу в холодном кабинете поздним вечером, который они теперь делят на двоих, от мыслей, что заставляли сиять улыбкой их лица, хотя сейчас им достаточно вспомнить имя друг друга. Конечно и другие мысли были, — больше всякого они касались Аль-Хайтама, — о том, что что-то может пойти не так, о том, что Сайно в один миг отвернëтся от него, льстивого и хитрого человека без чëткой морали, уступив место своим принципам, о том, что в конце концов генерал махаматра и правда его ненавидит, совсем-совсем уж честно. Но вот они, в одном кабинете, за одним столом, с улыбкой и горячим чаем в руках болтают о сущих пустяках. "Уму непостижимо", — пронеслось как-то у секретаря в голове. И Сайно, чего уж таить, думал одно время в том же ключе. Что же если Аль-Хайтам в один миг исчезнет, уехав за своими исследованиями, и оставив его одного, что, если секретарь академии, важное лицо, и без того находясь на мушке матр, взаправду затеет что-то ужасное. Что-то, что не входило бы в мораль Сайно, что-то, что генералу придётся остановить. И что, в конце концов, в один из дней седовласый высокий мужчина с глубоким и завлекающим голосом вдруг скажет, что использовал "пустынную псину" для своих целей. И для чего, — решительно не ясно; от этого Сайно становилось страшнее. Но они вдруг породнились, да настолько, что теперь каждый день проводят вместе, если уж работа позволяет. Настолько, что Сайно с любовью глядит на ту заколку, подаренную Аль-Хайтамом. Настолько, что даже если его секретарь вдруг попадëт в беду, то генерал махаматра сорвëтся с места как бешеный шакал, лишь бы оказаться рядом, как можно ближе, желательно, и помочь. "Уму непостижимо", — пронеслось как-то у генерала в голове. Чай допит, тарелки пусты, а разговор всë продолжается и продолжается. Сайно ловит себя на мысли, что уже давно как держит Аль-Хайтама за руку, легонько гладя выступающие костяшки. Но Секретарь против не был, наоборот, заметив у собеседника заминку, он тянется к нему ближе, оказываясь у самых губ. Горячее дыхание врезается в кожу почти что огнëм, но от того и интереснее. Сайно не смущëн, — он лишь сидит в ожидании и с лëгкой ухмылкой. И он же сдаëтся первым, поддаваясь вперëд и касаясь чужих губ. И всë, как в фонтейнских фильмах, как в романах, привезëнных из Инадзумы, всë как описывали девушки-сплетницы, снующие по городу. Горячий влажный язык сплетается с его, и воздуха, ну, катастрофически мало, а хочется всë больше и больше. Целовать страстно и с любовью до потери сознания, чтобы навечно запомнить, оставить в памяти яркий кусочек. Руки секретаря давно на талии генерала, оглаживают каждый маленький шрам, оставшийся после бесчисленных битв. Ладони у Аль-Хайтама, почему-то, холодные, снуют по телу и вызывают мурашки. А генерал, почему-то, срывается и кусает губы секретаря, оглаживая его скулы, мягко мыча в поцелуй. Где-то теплом разливаются чувства, — от сердца и к горлу, паралельно с этим рассеиваясь по телу. Как мëд. — Никогда бы не вздумалось, что я буду так открыто тебя целовать, — Хайтам старается перевести дух. — Мне казалось, только ты на такое и способен, — генерал откидывается назад, к спинке кресла, и тяжко дышит. Воздух вокруг них как-будто стал горячее за время их поцелуя, и отдышаться всë никак не удаëтся. Аль-Хайтам, глядя на Сайно, думает, что невероятно счастлив. А ещë невероятно влюблëн. Сайно, глядя на Аль-Хайтама, думает так же.