я ничего не могу с собою сделать

Я запомнил сон, где мы вдвоем пытали день, морили ночь Пускали кровь своей мечте, она не сохла на ноже Электрофорез

«Всё решено задолго до нас» — фраза, которую Эдвард повторял довольно часто, фраза, которую Хэйтем ненавидел более всего. У него вызывал искреннее возмущение тот факт, что кто-то помимо него смеет управлять его судьбой. — Неужели никто не пробовал пойти наперекор? — спрашивал шестилетний Хэйтем, и от тяжести меча ныла рука. — Пробовали, конечно, но как ты думаешь, насколько долго они прожили после? — усмехался Эдвард. — Не отвлекайся. Тебе нужно отработать оборону. И, кстати, не вздумай заигрывать с первоначальной магией. Она может приложить куда сильнее, чем фортуна. — Что за первоначальная магия? — Хэйтем смотрел недоверчиво. — Та, что сводит две души вместе, — Эдвард закатал рукав, обнажив надпись на запястье. — Видишь? Это первые слова, которые твоя мать мне сказала при встрече. И у тебя такие появятся в шестнадцать лет. — Не уверен, что мне это понравится, — Хэйтем скривился. Последнее, что его интересовало сейчас — какие-то отдалённые перспективы влюблённости и, о ужас, свадьбы. — Подрастешь, и обязательно понравится, — уверенно заявил отец. — Правда, это может быть какая-нибудь чушь, и найти родственную душу будет сложнее, но рано или поздно это случится. — Давай вернёмся к тренировке, — буркнул Хэйтем, которому порядком поднадоели разговоры о магии. Он слабо в неё верил и надеялся, что она минует его стороной. Зря, конечно же. «Ты станешь ассасином» — тоже излюбленная фраза Эдварда, подразумевающая полное отсутствие выбора. Не то чтобы Хэйтем был против — в целом, он был не прочь поучаствовать в истории, следуя великой идее. Однако он подозревал, что есть и альтернатива — Эдвард вскользь упомянул как-то раз другую сторону, избегая прямого названия. Как Хэйтем понял позже, чтобы не вызвать излишнего интереса. Но как можно вести войну, не зная, с кем сражаешься? И любопытство и сомнение крепли с каждым днём. Эдвард многого не успел сказать перед смертью, и смятение едва не погубило Хэйтема. Бёрч появился вовремя, чтобы указать иной путь и направить, куда нужно. Он оказался на другой стороне, на той, что тщательно скрывал Эдвард, и теперь Хэйтем мог самостоятельно решать, что ему делать со своей жизнью. По крайней мере, создавалось такое ощущение, пока утром своего шестнадцатилетия Хэйтем не обнаружил под ключицей неровную надпись угловатыми буквами «Отец». Он долго стоял перед зеркалом, не веря своим глазам. — Это какая-то ошибка, — Хэйтема трясло от напряжения и ужаса. — Это и есть пресловутые первые слова? Точнее, слово… Абсурд. Мне уготовано быть священником? Или… Про «или» ему даже думать не хотелось. — Плевать. Я не подчиняюсь вам, кем бы вы ни были, слышите?! Он заметался по комнате, схватился за кинжал, приложил к проклятой метке и замер, размышляя. Потом нагрел лезвие над пламенем свечи и, помедлив несколько секунд, решительно приложил к коже. Боль была поистине адская, он прокусил губу до крови, сдерживая крик и тошноту от запаха собственной горелой плоти. Глядя на кровавое запекшееся пятно на месте надписи, Хэйтем чувствовал превосходство над самим мирозданием. Какая, к чертям собачьим, магия, думал он, обрабатывая ожог. Есть только человек и его намерения, и пройдёт ли он до конца свой путь, зависит только от него. Годами он выстраивал непробиваемую броню, убеждая себя, что нет ничего важнее великой цели — установления мирового порядка и достижения равновесия. Снисходительно смотрел на соратников, слабых из-за поиска родственной души и не сумевших отринуть всё лишнее. Хэйтем не был жесток, он был холоден, и по мнению некоторых, это было даже хуже. Дзио вырвала с мясом несколько чешуек из драконьей шкуры, которой Хэйтем отгородился от мира, возможно, даже нащупала то место, где у всех живых существ имеется сердце. Услышала (или ей почудилось) слабый пульс, прильнула, согрела, хоть и ненадолго. Хэйтем скользил пальцами по её запястью, где угадывались его первые слова, и ему становилось ужасно душно. Дзио внимательно считывала каждую эмоцию с его лица, и в её тёмных, напоминающих оленьи, глазах плескалась тревога. — Где же твоя метка, англичанин? — Я от неё избавился, — прозвучало чересчур спокойно. — Значит, я не ошиблась, — она тут же отстранилась, словно опасаясь, что он укусит. — Что там были за слова? — Это неважно, — Хэйтем потер виски. — Мне казалось, тебе всё равно на то, что мы не совпадаем по меткам. — Ты не совпадаешь со мной, — она тряхнула головой, будто отгоняя наваждение. — И это важно. Хэйтем, скажи мне: что было на твоей метке? Судя по поджатым губам и сведённым к переносице бровям, ответ ей не требовался. Она знает, с горечью подумал Хэйтем. Она знает, и не имеет значения, откуда — духи сказали или сама угадала. Она уйдёт. — Ты проклят, англичанин, — Дзио смотрела с сожалением, даже с нежностью. Точнее, с намёком на неё. — Никогда больше не возвращайся. Хэйтем старательно игнорировал тот факт, что существует в одном пространстве с сыном-ассасином. Наблюдал украдкой, с безопасного расстояния, изредка мешал его планам. Главное, чтобы их реальности не пересекались. Иначе случится то, чему не стоит случаться. И всё же судьба оказалась сильнее воли человека. Хэйтем более не мог оставаться в стороне, пока его сторонников методично устраняют. Старая церковь, как иронично и подходяще для первой встречи! Мальчишка не ожидал подвоха, прыгнул в окно и даже не подумал посмотреть наверх. Мягкий прыжок, треск подгнивших досок под упавшим телом… — Отец. Старый шрам взорвался болью, и Хэйтему больших трудов стоило удержать лидирующие позиции в схватке. — Коннор. Последнее слово? — Стой, — зрачки индейца расплывались чернильными кляксами. Черт возьми, с отчаянием подумал Хэйтем. Только не это. — Глупый выбор, — он сделал вид, что ничего не заметил, и потратил ещё пару минут на глупую потасовку на полу. Заключить союз? Великолепная, мать вашу, идея, надёжная, как швейцарские наёмники. Находиться рядом с Коннором было просто невыносимо, но необходимо. Шрам продолжал гореть как в день своего появления. Когда аура индейца в орлином зрении сменила цвет с золотого на голубой, Хэйтему захотелось завыть. Его пресловутый контроль ничего не стоил против законов мироздания, и это очень злило. Коннор чувствовал, что Хэйтема сжирает изнутри тоска неясного происхождения, и вспоминал слова матери: «Никогда не ищи своего отца. Он отмечен перстом скорби и опасен для тебя». Чем именно опасен, она не уточняла, да и сейчас Хэйтем не выглядел как тот, кто может причинить вред. Коннору было любопытно. Особенно с учётом того, что у него самого под ключицей были выгравированы тем самые слова, что Хэйтем произнёс в церкви. Почему-то это не удивляло и воспринималось как должное. Верховная шаманка не раз говорила, что для родственных душ нет преград, они не руководствуются параметрами физических оболочек. У белых иное отношение к данному вопросу, и оно в последнюю очередь волновало Коннора. — Вы были с моей матерью запечатленными? — поинтересовался как-то раз Коннор, когда они скрывались на окраине Бостона, выжидая появления цели. — Только она. У меня… Другие слова были, — Хэйтем отвёл взгляд, будто бы высматривая пылинку на рукаве. — Были? — недоуменно нахмурился Коннор. — Угу, — кажется, тамплиер не горел желанием обсуждать данную тему. — Покажешь, где? А я тебе свою, — индеец оттянул воротник бело-синей формы, демонстрируя метку, и Хэйтем ощутил, как кровь забилась в висках. — Теперь твоя очередь. — Так же, как и у тебя, — почему-то старший Кенуэй не стал спорить и выполнил просьбу. — Rake: ni, — осуждающе покачал головой Коннор и, не дожидаясь разрешения, коснулся кончиками пальцев шрама. — Неужели ты думал, что, причинив себе даже такую сильную боль, сможешь избавиться от частички души? — Надеялся, — криво улыбнулся Хэйтем. — Понимаешь, это неправильно, Коннор. Досадная ошибка со стороны природы, или кто там раздаёт метки. — Почему ты так считаешь? — искреннее непонимание в глазах Коннора повергло Хэйтема в ступор. — Мы… Мы враги. И родственники. Нам нельзя быть вместе, — не так уверенно, как хотелось бы, ответил Хэйтем. — Кто так решил? — индеец прищурился. — Ты же сам говорил, что никто не вправе тобой командовать. Ты делаешь свой выбор. Не кто-то другой. Так чего ты хочешь, Хэйтем? Свободы? Покоя? Ты можешь их получить. Только разбей цепи, в которые сам себя заковал. — И откуда ты такого нахватался? — пробормотал Хэйтем, неловко проводя ладонью по щеке сына. Тот прикрыл глаза, давая понять, что не возражает. — Зачем ты запретил себе любить? Сам себя проклял, — спросил Коннор, резко сократив расстояние между ними и пристально глядя в глаза. — Так благослови меня, Коннор, — невесело усмехнулся Хэйтем. — Кажется, по-английски это называется «богохульство», — заметил Коннор и поцеловал первым. Неуверенно, коротко, но и этого было достаточно, чтобы драконья броня пошла трещинами и медленно осыпалась, давая вдохнуть полной грудью. — Мальчик мой, — прошептал Хэйтем, сжимая Коннора в объятиях, так крепко, словно боялся, что тот пропадёт, как полуденный мираж. — Я буду рядом, обещаю, — Коннор заполнял собой всё пространство, горячий, живой, послушный к прикосновениям. — Хватит с тебя наказания за нарушение законов. И продолжал целовать — в губы, в скулы, в шею, в тот самый жуткий шрам под ключицей. Понимал с полувзгляда и полувздоха, что делать дальше. Жался так близко, как мог, не оставляя между их телами ни единого кусочка пустоты, неожиданно умело действовал рукой, доводя их обоих до грани экстаза, и, казалось, добирался до самого сердца пальцами сквозь грудную клетку, заменяя извечную стужу, от которой Хэйтем не мог избавиться столько лет. Возможно, думал он, мне это снится, и, если так, пусть меня подольше не будят. Впрочем, где-то внутри была чёткая уверенность в том, что на сей раз реальность куда лучше снов. И лунный отлив на смуглой и влажной от пота коже Коннора был тому подтверждением.