Фриссон

Кто-то ушел на дно А кому-то всё равно Погрустили, а завтра забыли Будто не были и не любили Кто-то ушёл наверх То есть ушёл навек И следит, улыбаясь, за нами Сквозь глаза наших воспоминаний

      Тони всегда не любил стереотипы, приписываемые супергероям. Сильные? Понятие растяжимое. Всеми любимые? Вообще мимо кассы: всегда найдется тот, кто ненавидит всеобщего кумира. Без личной жизни? Скорее нет, чем да, ведь свободное время было, но в очень ограниченных количествах.       На десерт у нас самое раздражающее: супергерои бесстрашные. Это непроглядная чушь. Настолько чушь, что статьи из Википедии можно считать правдой в последней инстанции. Даже герои знают, когда бояться. Они же не железные. Вовсе нет. У них тоже есть близкие, они тоже переживают за человечество (если не сильнее остальных).       Они тоже боятся умереть.       Но никто об этом не думает. Все видят только яркую оболочку с красивой улыбкой, которая щедро делает всякие заявления и обещает стоять на страже справедливости. И ведь никому даже в голову не приходит искренне поинтересоваться и спросить: а что у тебя на душе, каково быть героем?       Тони Старк, владелец Старк Индастриз, мечта влажных снов каждого не ленивого человека, успешный миллиардер и семьянин, ответит, что быть супергероем — значит быть одиноким.       У него было все, и не было ничего одновременно.       Все вокруг напоминало какой-то фарс. Лицемерный, холодный. Враждебный, отчужденный. Другой.       Фарс, в котором люди видели то, что нужно было им, а то, что на самом деле, никого не волновало. Карма, конечно, мерзкая сука, но Тони в нее никогда не верил. Хотя стоило бы, ведь Старк был тем еще грешником.       Никогда ни к чему не привыкал. Жил от одной вспышки удовольствия к другой. И никаких проблем, казалось, не было. Градусы убивали мысли, вещества притупляли эмоции, секс заполнял душевную пустоту.       А оказалось, что привыкать — так легко. Пока мы не влюблялись, нам легко. Пока не привязались.       Все стало в разы сложнее, когда в Мстителях произошел разлад. А Тони думал, что хуже некуда. Но тут жизнь подкинула ему панацею.       Кого-то, о ком стоило заботиться. Кого-то, в ком можно было утопить свою боль. Не на дне бутылки. В ком-то.       И это была очередная попытка Старка использовать кого-то в своих целях. Сначала стыдно не было. Сначала хотелось просто ткнуть Роджерса мордой в дерьмо, указав на ошибки, убедив в своем превосходстве.       Но позже Тони понял, как сильно ошибался.       Питер Паркер был другим.       Слишком чистый, слишком светлый. Его яркое лицо, местами окантованное веснушками, заставляло улыбаться еще шире, чем во время прихода. Его глаза, обрамленные длинными темными ресницами, смотрели прямо в душу с чернеющим нутром. Его волосы цвета корицы опутывали не хуже лозы. Его длинные пальцы, которыми он перебирал провода, манили. Хотелось взять и изучить детально каждую родинку, каждую трещинку.       Питер улыбался, как спаситель. Нечто, пришедшее с небес для того, чтобы вытащить Тони из темноты. Из того адского потопа, в котором он оказался. Питер был настолько ярким, что светился изнутри.       Он ослеплял.       Ослеплял своим позитивом. Сраным, ебаным, чертовым позитивом. Старк ненавидел все хорошее. Но потребность в шутках Паркера с каждым днем росла все больше. Потребность в его тупых шутках. Потребность в том, чтобы шутки самого Тони кто-то понял. Чтобы их понял Питер.       Для Паркера порядок заключался в хаосе, в непоследовательности. Для Старка порядок заключался в четком плане. И он стал ловить себя на мысли, что стал все больше погружался в бардак. Всюду валялись листы, карандаши и ручки, ошметки ткани. Всюду были разбросаны провода, джойстики, которыми играл Питер в перерывах между учебой, патрулями и работой над проектами. Всюду были рассованы пластиковые стаканчики из-под горячего шоколада, который Паркер брал по пути из школы. В углу мастерской скопилась груда коробок из-под сырных пицц. В плейлисте Тони появились какие-то моднявые молодежные песни. И это несмотря на то, что Питер в тяжелые моменты тоже слушал Фредди Меркьюри.       Паркер страдал от чрезмерной импульсивности и нехватки внимания. Он действовал, а думал уже спустя неделю. Он хотел постоянного общения, хотя не имел большого количества друзей. Он считал Тони своим другом.       А Старк захлебывался. Его легкие разрывало от нехватки воздуха. Это все неправильно. Неправильно хотеть его защищать. Неправильно хотеть запереть его на базе и никуда не выпускать. Неправильно следить за каждым его шагом.       Неправильно. Старк свинья, хотя пятачка на себе не наблюдал. Наблюдал только появлявшиеся морщины и первые седые волоски в бороде. В зеркале, которое медленно, но верно становилось окном пороков.       Он отвратителен. А Питер божество, которое смущенно морщило нос и дергалось, стоило их рукам соприкоснуться. Случайно, вовсе не преднамеренно.       Тони — еретик. Питер — святыня, которую пришлось осквернить, чтобы хоть ненадолго приглушить огонь, горевший в душе.       Так сложно бросать пить, когда все бары города подсвечены. Так сложно забыть о Питере, когда он ежедневно шлет отчеты о патрулях и журчит на ухо о том, какую вкусную лазанью готовит его тетя. А Тони машинально обещает прийти на ужин, мысленно ударив себя по лицу.       Блять.

***

      Песок выедает глаза. Пыль заползает в ноздри, запачканные кровью. Мышцы саднят. Тело болит. Свет ослепляет. Горе давит на виски, отчего голова ноет едва ли не смертельно. Едва ли.       Все рассыпается на глазах. Все рассыпаются на глазах.       Все. Всюду. И далеко на Земле тоже.       А совсем рядом: — Мистер Старк, — тихое всхлипывание.       Нутро Тони готово вывернуться наизнанку. Он вмиг решает, что убьет себя, если потребуется. Ради того, чтобы слушать это обращение до последнего вздоха. — Мне нехорошо, — Паркер смотрит на свои руки. Кончики пальцев медленно становятся прозрачными. — Пит, — жалкий скулеж.       И крепкое тело падает ему в руки. Питер впивается в плечи, цепляясь за остатки жизни. Бормочет, сдерживая слезы. Повторяет слова, как мантру.       Я не хочу умирать.       Тони молится.       Я не хочу, чтобы ты умирал.       Он не справится. Даже герои боятся смерти.       Даже герои.       Питер падает на землю, Тони смягчает удар своими руками. Паркер пытается улыбнуться, Старк начинает плакать.       Горячие слезы выжигают соленые дорожки на щеках будто паяльником, которым постоянно пользовался мальчишка.       Совсем молодой.       Умер. Умер.       Он умер.       Тони с шумным выдохом поднялся с кровати. Серевшее лицо Питера, рассыпавшегося на части, показывалось каждую ночь. Цеплялось в горло, разрезая кожу шипами из звезд.       Воздуха не хватало. Старк впивался в шею, пытаясь глотнуть хоть немного кислорода. Он ерзал руками по простыне, надеясь нащупать Пеппер. Но там было пусто.       Они давно спали отдельно.       Тони лихорадочно потянулся к тумбочке, попутно сбив какую-то статуэтку. Пальцы едва не уронили начатую бутылку рома. Сухие губы сразу прижались к горлышку, и мерзкая потеплевшая жижа наполнила похолодевший рот.       Старк прожил пять лет, как в тумане. Он не помнил, не знал, как различались дни. Ему было плевать. На все, кроме дочери.       Прости Господи, но Тони, блять, Старк забыл о собственной жене. Она не заслуживала такого скотского отношения. Пеппер была хорошей хозяйкой, заботливой матерью, любящей женщиной. Она была умной, статной, хитрой. Идеальной для Тони.       Но у Пеппер не было кудрей, не было родинки возле носа или на шее. У Пеппер глаза цвета роскошных бриллиантов, а Тони в последнее время полюбил темные фианиты. У Пеппер кожа золотая, как осень, а Тони теперь обожает серебристую зиму.       Только не это.       Морган была прекрасной. Веселой, отзывчивой и любознательной. Старк надеялся, что она переняла от него только внешность и тягу к открытиям. Он иногда убирал посуду со стола и смотрел на фотографию. На фотографию, где Питер улыбался.       Они бы с Морган поладили. Наверняка. От этой мысли становилось еще хуевее. До тошноты мерзко.       Тони не мог смириться, не уберег.       Но нашел в себе силы, чтобы все исправить. Не только ради него. Ради того, чтобы Морган не росла в осколках «идеального» мира, где вырос сам Старк. Для того, чтобы она росла, как все детки до этого.       И Тони сомневался до последнего. Затеи казались безумными, выходящими за грани понимания. Так не бывает. Невозможно. Еще никто не проворачивал такого. Никто не игрался со временем настолько дерзко. Но Старку было плевать, потому что он играл с огнем на протяжении всей своей жизни.       Понял, что все стоит того, когда снова смог обнять Питера. Паркер пах домом. Он пах чем-то уютным. Тони настолько обожал этот запах, что содрогнулся, когда ощутил его вновь. Кожу обнесли мурашки.       Фриссон.       Старк помнил, как любил обниматься с ним. Как он любит обниматься с ним. Питер всегда садился на колени, клал голову на плечо и размеренно дышал. Тони прочесывал пальцами его кудри, сцарапывая кончиком носа запах кожи Паркера. Где-то у шеи. Где-то за ухом.       Тони хотел пустить пулю себе в висок. Он ненавидел воспоминания, но ценил их больше всего на свете. Потому что там сохранялось все самое дорогое. Это его личная мертвая петля, под которую разум уже давно поставил табуретку. Осталось только занести ногу и встать на нее.       Их нелепая авантюра. Питер убеждал его в том, что он не протянет и дня в обычных условиях. Старк проигрывать не привык. Снял квартиру где-то в Квинсе. Ходил за продуктами в магазин, готовил. За столом они сидели напротив. Питер облизывал ложку, которой ел мороженое. Тони скользил ступней по икрам, которые были скрыты мягкими пижамными штанами.       Они сбежали, как в сопливой сказке. И Старку хотелось сбежать в такую квартиру навсегда.       Питер пах потом. Терпко. Питер пах сажей. Горько. Питер пах победой. Тони сходил с ума. Питер пах кровью. До желания разбивать черепа о землю, испещренную рытвинами, залитую липкой жижей и заваленную осколками асфальта. Питер пах безлунными ночами. Питер пах сладкой ватой. Питер пах любовью.       Неправильной, аморальной. Крепкой, болючей. Страшной. Любовью, сравнимой с уколом адреналина куда-то в сердце.       Тони запомнил ее такой.       Всюду слышались взрывы. Всполохи света озаряли багровый небосвод, что угрожающе нависал над полем битвы. Оно уже не было похоже на поле. Это самая настоящая свалка из трупов всех сортов, обломков и камней. Выжженное пепелище, омытое потом и слезами утраты.       Старк лишился шлема в самый неподходящий момент, потому что немного позже его голова встретилась с булыжником, отправив в забытие. Очнулся. И мир за то время изменился до неузнаваемости.       Нет, из асфальта не проросли вековые деревья. Нет, миллиарды людей не адаптировались к новым реалиям. Нет, Тони не развелся с Пеппер.       Просто маленький во всех смыслах Питер оказался лицом к лицу с гигантским Таносом, который мрачной тучей закрывал обзор. Питер, блять, Паркер. Этот парень в искореженной броне железного паука, с целым созвездием шрамов и кровоподтеков, бросался на гигантского пришельца подобно волчице, защищающей своих детенышей.       Люди были его детьми. Земля была его домом. И Питер был их покровителем.       Он порывался стянуть несчастную перчатку. Тони видел это сквозь пелену затуманенного взгляда. Он хотел подняться, но не мог. Голова налилась свинцом, а ноги приросли к земле. Старк бесшумно звал Питера, еле шевеля запылившимися губами.       Он хотел, чтобы его шепот был слышен даже несмотря на вой сотен тысяч голосов, несмотря на лязг металла и шкворчание кожи.       Питер его не слышал. Паркер не отступался ни на шаг. Кидался вперед вновь и вновь, зубами цепляясь за призрачные шансы. За надежду, о которой давненько говорил Стрэндж. Они обязаны победить.       Тони проклял тот момент, когда решил сделать Питеру железный костюм по той же технологии, что и у Марков. Проклял.       Он проклял тот ебаный день. Судный день.       Проклял, мать вашу, потому что не сумел предвидеть того, что произойдет через пять лет.       Старк и подумать не мог, что Питер зайдет настолько далеко, вживив камни в свою броню, украв их у Таноса и быстро организовав подобие перчатки.       Тони — лицемер. Знал о том, что Паркер пойдет до конца. О том, что он упертый и целеустремленный, особенно, если дело касалось деятельности Человека-паука. Знал и не смог защитить.       Питер сидел на коленях перед Таносом, демонстрируя чертову перчатку. Он едва ли не падал. Свободной рукой цеплялся за землю, чтобы не рухнуть замертво в ту же секунду. Его правое предплечье искрилось подобно новогодней елке. Только это не повод праздновать.       Это повод для начала личного траура Тони Старка.       Лицо Питера выражало целый ворох эмоций, стрелявших в сердце. На поражение.       Нестерпимая боль. Бесконечная, многогранная. Страх. Тони увидел в его глазах, даже находясь в нескольких метрах, страх. Страх смерти. Старк не думал, что увидит подобное, но этот момент настал. Присущая Питеру улыбка и осознание того, что это решающий момент.       Все или ничего.       А в глазах слезы. Что у Паркера, что у Старка, наблюдавшего за этой картиной. Он пытался остановить его, двигался едва ли не ползком. В глазах каша с комочками. Мутево.       Питер проронил нечто несомненно стоящее. Удивительно, но в самый ответственный момент Паркер использовал лексику едва ли не филигранно.       Грохот. Это был взрыв.       Тони передернуло. Мышцы ног свело от напряжения. В глазах и вправду застыли слезы. Наяву. Он видел это каждую ночь. И ненавидел закаты сильнее, чем что-либо. А хотелось запомнить их красивыми, ведь когда-то солнце тонуло в глазах Питера.       Хотелось бы уделить внимание Морган, посапывавшей в кровати. Она так любила смеяться и играть. Прямо как тот самый мальчик, дружелюбный сосед.       Хотелось бы уделить внимание Пеппер. Она так сильно любила Тони, так переживала. Прямо как тот самый мальчик, что выцарапан на сердце Старка осколком космического корабля, на котором они пять лет назад приземлились на Титан.       Поттс и вправду не заслужила. Она пыталась сделать все, но не могла смириться с тем, что ее муж вовсе перестал спать. Он дергался, мычал, пинался. А потом вскакивал, тяжело дыша. Пеппер его любила, но на ее плечах была компания, которой Тони не мог заниматься в силу необходимости наведения порядка в мире.       Которой Тони не мог заниматься в силу абсолютной антипатии ко всему, что движется и не движется. Ко всему, кроме своих блядских воспоминаний. Старк сутками не выходил из дома, из своей мастерской. Старк мог сутками не есть, только травился дорогим бухлом.       У него пропал аппетит уже давно. А началось все, казалось, так невинно. Банальный заказ китайской еды на дом, банальная печенька с предсказанием. Тони покопался в жареном рисе, поклевав овощи, а потом отставил коробку, запив масляный привкус дорогущей водкой. Взялся за прозрачную шелестящую обертку с хрустящей ракушкой внутри. Разорвал, разломал. Хотел развернуть саму бумажку и уже подносил пресное тесто ко рту, но…       «Чье-то жаркое солнце погаснет».       И кусок печенья упал на пол. Старк усмехнулся, улыбнулся. А затем начал смеяться. Долго, громко, откинувшись на подушки дивана, закрыв лицо руками. До сорванной глотки, истерично.       Сука. Его солнце никогда не погаснет. У него свое личное. Свое, поняли? Свое, блять. Погаснет. Ничего не погаснет.       Никогда.       Но каждую ночь он видел один и тот же сон, после которого заснуть уже не мог вплоть до утра. Не получалось. Не хотелось, чтобы не видеть снова и снова.       Чтобы не видеть.       Армия Таноса рассыпалась на куски. Будто ее и не было никогда. Будто Земля не пережила столько горя из-за нее. Будто…       Питер все-таки упал на пепелище. Сил сидеть уже не было. Он дрожал. Дрожал, как листик на ветру. Привалился к какой-то коряге, в панике ища глазами хоть кого-то. Кого-то.       Тони забыл обо всем. Вскочил на ноги, в глазах потемнело, и он чуть не упал обратно. Но уже бежал к нему и не смел отступиться на полпути.       Паркер приметил фигуру Железного человека и чуть заметно улыбнулся: уголки губ приподнялись. Сердце Старка в который раз сжалось, он упал перед Питером на колени. — Паучок, — прошептал он.       Перчатки деактивировались, а потому голые пальцы скользили по блестящей липкой броне Паркера. По броне Паркера, которая почти полностью отсутствовала на правой руке и боку. Почерневшая кожа, отваливавшаяся кусками. Некогда гладкая и упругая. Лицо Питера мрачнело. И дело даже не в ожогах, коими была покрыта одна из щек. Голова склонялась вбок, но Паркер упорно старался держать ее ровно. Так на него похоже. — У вас…кровь…больно? — пролепетал Паркер, сморгнув алую жижу с ресниц. — Не больно, — Тони вымученно улыбнулся. Слезы заблестели в его глазах.       И впрямь по виску стекали багряные капли, но все это не имело никакого значения. Питер неверяще прищурился, зашипев от спазмов, сковавших его тело. — И мне не…больно, — голос Паркера задрожал.       Старк осторожно ощупывал его тело, безумно исследуя глазами все трещины. Где-то виднелась кровь, где-то лязгал металл. — Пятница, Карен, кто-нибудь, мать вашу, скажите хоть что-то! — вскрикнул Тони.       За его спиной уже собирались Мстители. И каждый сочился ебаной жалостью. Старку нахуй не нужна эта жалость. Питер будет жить. — Состояние критическое, — отчеканила Пятница. Очевидно, серверы Карен были слишком повреждены, — раны несовместимы с жизнью. — Вот незадача, — прохрипел Паркер, — с-скажите Мэй, что м-мне…мне жаль. — Сам скажешь, — отрезал Старк, — ты выкарабкаешься, понял?       На плечо Тони опустилась чья-то рука. Он зло скинул ее. Затем все повторилось.       Пошли все нахуй. — П-пятница… — Питер сглотнул. Дальше говорить не мог. — Тоже может ошибаться, — Старк поджал губы, истерично мотнув головой.       А слезы не отступались.       Питер шевельнул рукой, пальцами ища Тони. Старк ответил в ту же секунду, оплетя тонкие фаланги. Бережно. — Мы победили? — Победили, — Старк улыбнулся. Соленые струйки все-таки потекли по щекам, — теперь все в безопасности. — Я…рад.       Тони не ответил. Только невесомо коснулся неповрежденной щеки Питера. Тот позволил себе приластиться, едва прикрыв глаза.       Но потом Паркер задышал чаще, снова панически оглядываясь. Старк бормотал что-то в роде «тише-тише». И Питер правда остановился. Вцепился взглядом в фигуру мужчины, как в спасательный круг. — Прости, Тони.       И на этом все. Паркер сделал несколько судорожных вздохов, чуть сжал пальцы Старка. А потом его взгляд потух.       Навсегда.       Сине-серые губы умирающего Питера снились Тони каждую сучью ночь. Каждую ебаную ночь, пропитанную перегаром и холодными слезами, что стягивали кожу, подсыхая.       Старк помнил его губы притягательно розовыми и блестящими. Но касался их по-настоящему только однажды. Совсем целомудренно и неловко.       Тони стоял, упершись бедрами в кухонный гарнитур. Питер вовсе не специально тянулся к коробке хлопьев, что стояла на верхней полке. Старк вовсе не специально мазнул своими губами по чужим. Паркер вовсе невинно поцеловал в ответ. Меньше чем на минуту, без каких-либо пошлостей.       Но у Тони все органы скрутились в узел. Все до единого. По коже прошелся приятный холодок.       Фриссон.       Старк забыл, что это. Но помнил ощущение.       Старк хотел помочь миру справиться с последствиями долгой войны, но лежал пластом круглые сутки. Не мог, не желал ничего.       Только надеялся услышать голос Питера вновь.       Он прав: Тони не всегда бывал столь адекватен. Пьяный в умат любил стучать пальцами по столу с ноутбуком. От нервов спасало лишь спокойствие томное, тянучее. Да объятия Паркера, которых больше нет. Ему не хватало объятий. Его, а не чьих-то еще.       Питер прав: Тони идиот. У него много забот, но он взорвал бы себя изнутри от скуки. А когда Паркер сам чувствовал себя хуево, то и Старку было пусто.       Голос. Голос-голос-голос.       Услышать.       На минутку.       Старые видео не помогали, записи телефонных разговоров тоже. Хотелось чего-то нового.       И…другого?       Пеппер была безмерно рада, когда стала заставать Тони в мастерской. Пусть, с любимой бутылкой. Пусть, он отказывался выходить куда-либо еще. Пусть.       Главное, что он снова занимался любимым делом. Он корпел над программами. И каждый раз, когда Пеппер искренне интересовалась процессом, Старк отмахивался.       Апатия. Равнодушие. Холод.       Инструкции по навыкам базового общения, модулятор голоса, интонации. Научные работы по физике, химии и прочему. Стандартные наборы шуток, которые могли бы подойти.       А все для чего?       Для того, чтобы однажды в недрах мастерской раздалось обычное: — Привет, Тони! Это Питер — твой персональный помощник.       Хуйня. — Привет, Тони! Это Питер, рад тебя слышать.       Все равно не то. — Привет, Тони! Я соскучился! Как ты?       Идеально.       Щебетание знакомого голоса, почти лишенного механизированных ноток, наполняло помещение. Круглосуточно. Без остановки. До боли в голове.       Погода, последняя модель игровой приставки, сериалы, какой вкус попкорна лучше. А Роджерс все-таки мудак. Я так люблю сладкую вату! А как дела у Морган?       И конечно: нельзя так много пить, Тони.       А как бы на все происходящее отреагировала Мэй? Стыдно, но Старк виделся с ней лишь несколько раз. И существовало много причин.       Тони было стыдно. Он ебаный трус, который боится смотреть в глаза женщине, потерявшей самое дорогое, что было в жизни.       Мэй была озлобленной. Она винила Старка во всех грехах человечества, не понимая, что без него все могло бы закончится еще хуже. Куда уж хуже? Еще раньше и намного болезненней.       Старку было больно. Признаться тете Питера в том, что ее любимый мальчик был не просто каким-то протеже и другом? Признаться ей в том, что Тони был готов отдать жизнь за Паркера, но просто не успел? Хотя любит.       Увольте.       Старк хандрил. У него от простуды было всего три лекарства: алкоголь, таблетки и разговоры с Питером. Разговоры тайные, кроватные. Его убивала мысль о том, что он не мог позвонить или написать, чтобы сказать что-то важное, особенное. Но зато в голове вечно играли песни, ассоциировавшиеся с Паркером.       Пеппер все происходящее не нравилось с каждым днем все больше и больше. Ее можно понять. Можно. Но Старку было так глубоко похуй, что становилось страшно. И ведь дело не в том, что они уже который месяц не жили, как муж и жена. Они не спали вместе, не играли с дочерью. Даже не обнимались.       Холод и одиночество стали верными их спутниками. У каждого свое, личное, отдельное. Даже тут.       Ее истерики не трогали Старка. А ведь Пеппер была волевой. Она редко выходила из себя настолько сильно, чтобы начать рыдать. Но со временем это стало происходить все чаще. — Почему, Тони? — женщина обнимала себя руками, смотря отчужденно. Она выглядела беззащитно. Уязвимая.       А Старку ответить нечего. — Неужели твоя семья для тебя ничего не значит? — Пеппер сглотнула. Ее влажные ресницы слипались, — я приняла твое решение, когда ты в очередной раз отправился спасать мир. И я понимаю, что тебе тяжело, но уже прошло много времени, тебе пора двигаться дальше. — Ты знала, на что шла, когда выходила за меня замуж, — сухо. Ведь голова была занята роем идей.       Пеппер, сидевшая на стуле, уронила лицо на руки, прячась в отсыревших ладонях. — Почему?! — вскрикнула она, проглотив комок слез, — причем тут Морган?! — Не при чем. — Тогда чем она заслужила такое отношение к себе? Ладно я, но причем тут твоя дочь, Старк? — Пеппер вскочила, отчего стул скрипнул.       Она подлетела к мужу, выдернув у него из-под носа чертеж, мигом улетевший куда-то прочь. Тони тоскливо проводил его взглядом, видя, как помятая бумажка опустилась на гладкий пол. — А что не так с Морган? — Старк в упор посмотрел на Пеппер.       Безынтересно. Пусто. — Чем он лучше? — процедила женщина, сжав руки в кулаки, — чем он, блять, лучше? — Кто «он»? — Тони устало качнул головой. — Этот мальчишка! Ты думаешь, я не слышу? Ты думаешь, я не знаю? Ты держишь меня за идиотку? Похоже на то, ведь я ни за что не поверю в то, что ты не догадывался о моей осведомленности! Ты считал, что я не услышу, как ты признаешься в любви чертовой пустоте, говорящей голосом умершего подростка?!       Пеппер кричала, размахивая руками и волосами. Она нависала над Тони, мысленно умоляя ответить. Но Старк молчал, как рыба.       Ему нечего сказать. Потому что ему похуй. Прости, милая, ему чертовски насрать. — Не думал, — еле различимое мычание. — Да тебе же плевать, — Пеппер ахнула, отшатнувшись. Осознала. Она приложила руку ко рту, а затем отвернулась. Но глянула на Тони почти сразу, — тебе действительно плевать. Тебе дороже чертов мелкий сопляк, который уже давно подох, — Тони выразительно посмотрел на жену. Действительно выразительно. Кровь закипала в жилах от ее слов, уголок губ дернулся, — ты способен проявить хоть какую-то эмоцию только тогда, когда речь заходит о нем. Ты спятил, Тони! Ты гребаный псих!       Возможно. Старк уже сам ни в чем не уверен. Ни в чем. Кроме того, что Пеппер хотелось заткнуть, чтобы продолжить диалог с Питером о недавно выпущенной игре. — Ты мерзкий, жалкий подонок! — продолжала женщина.       Ее можно понять, она оскорблена. А это самое страшное, что можно сделать с женщиной, которая тебя любит. Безразличие в совокупности с духовной изменой.       А хотелось влезть в броню и помчаться с Питером наперегонки по Нью-Йорку. Он со своими дурацкими шуточками и визгом паутины. Старк с нехилым чувством соперничества и жужжанием репульсоров. — Мне действительно нечего тебе сказать, — Тони отчужденно вдохнул. — Мы с Морган поживем у моей мамы. Я не хочу, чтобы ты и пальцем ее трогал, пока ты в таком состоянии.       Пеппер порывалась уйти, но не хотела. Все ее естество просило Старка остановить ее. Но ничего не происходило. И в конце-концов она сдалась, оставив кольцо на тумбе возле выхода.       Тони должен был переживать. Скучать по ней и дочери, злиться из-за снятого обручального. Только вот ему было плевать. Он лишь один раз подошел, покрутил в пальцах украшение из чистого золота и больше возле тумбы не появлялся.       Жил в мастерской. Дышал мастерской. Дышал Питером.       Он покадрово, подетально вспоминал. Создавал. Родинки, волосинки и морщинки, совсем редкие и естественные.       Чтобы через пару недель перед ним появился Питер. В натуральном цвете, почти без предательского свечения, шедшего изнутри. Целый и живой, любимый.       Его улыбка, его тепло, передававшееся портативным проектором. Рой образов, воссозданных Тони, включая костюм Человека-паука, срисованный с натуры. Ведь Питер оставил старый тканевый дома. Тот, самый первый, подаренный Старком. А Тони его и выкрал. Нагло и безнаказанно.       Родной. — Привет, — тяжелое молчание, — Питер. — Привет, Тони.       И Старка будто прижало к земле. Это что-то за гранью. Так нельзя. Он спасал себя в одном смысле, а топил во всех остальных.       Сны отошли на второй план. Теперь только круглосуточные разговоры с Питером. Тони научил его стоять, сидеть, лежать рядом. Закачал в программу.       Но он был не таким. Не таким, каким нужно быть, чтобы удовлетворить разлагавшийся от бессилия мозг. Мало. Ничтожно мало его.       Пеппер не возвращалась уже который месяц. А Тони плевать, к сожалению. Она не писала, не звонила, не присылала фотографии Морган. Старк не просил прощения, не просил вернуться. Ничего.       Ничего.       Они лежали на кровати, на некогда супружеском ложе. Питер рассказывал что-то о термодинамике, а Тони нечаянно задел его рукой. Изображение дало сбой. Зарябило, потемнело, но потом быстро вернулось в строй.       Не то.       И начался новый круг в личном аду Старка. Новый и, пожалуй, финальный. Ведь дальше уже некуда. Дальше пропасть, зияющая темнота.       Дальше модификации эндоскелета, подбор материала и тона кожи, волос, ресниц и бровей. Подбор одежды, цвета глаз и губ.       Долгие бессонные ночи, по-прежнему проведенные в бесконечных разговорах.       Тони Старк был гением, а для гениев, как правило, нет предела. Поэтому он с замиранием сердца нажал на специальную кнопку, вмонтированную куда-то в позвоночник. Не в висок — Старк помнил, как любил вдыхать запах волос после душа. Не в заднюю часть шеи — Старк любил вжиматься в нее губами, даже не целуя. Выдвинулась специальная панель, Тони вставил в нее чип с программой.       Одернул белую футболку, обошел и увидел, что глаза Питера раскрылись. Вот он. Вот теперь родной. Вот теперь близкий. Самый дорогой.       Его дом. — Я скучал, — проронил Тони дрогнувшим голосом.       Вытянул руку вперед, пальцами приблизившись к телу Паркера. Тот тоже поднял конечность, имевшую почти поразительное сходство с реальной. Даже фаланги пальцев и изгибы. Старк помнил все наизусть.       Это его собственная реальность, дополненная. — Я тоже, — Питер улыбнулся. Пропитый желудок Тони затрепетал.       Его пальцы коснулись руки Паркера. Его пальцы разбитые о стены, его пальцы обожженные из-за многочасовой работы. Пальцы Питера все такие же шелковые, но явно не женские одновременно. Пальцы Питера все такие же живые.       Любит. Любит. Любит до бесконечности. До атомного взрыва частиц и клеток, составлявших телесную оболочку.       Старк пропустил сообщение Пеппер. Она требовала развод.       А Тони все пропустил.       Его тело снова сковывала дрожь, кожа в который раз покрывалась мелкой рябью.       Люблю тебя. Люблю-люблю-люблю.       Без тебя не могу.       Не смогу.       Не справлюсь.       Тони испытывал фриссон. Но Питер молчал уже давно. Питер больше не видел снов, лишь черный фон.       Ведь мертвые не страдают.       Мертвые не страдают.       А Старк…