Пленённый

      Йован сидит за решёткой. Израненный, голодный, почти лишённый сил. Пытки были пару недель назад, но раны до сих пор не зажили, и магии хватает лишь на жалкие трюки: вырастить грибы, приманить крыс. Он сам не понимает, как ещё не отравился, впрочем, это неважно - к голоду он привык давно.       Желудок сводит так же, как в детстве, когда мать впервые перестала ставить перед ним миску. Узнав, что её сын маг, она решила, что он - наказание от Создателя, одержимый, чудовище, и вместо еды начала кормить его побоями.       В Круге было иначе. Там кормили, поначалу даже хорошо. В башне на озере Каленхад Йован впервые за долгое время начал набирать вес и понемногу становился похож на обычного ребёнка. Для остальных, впрочем, он всё равно оставался чужим: над ним смеялись, его травили, поджигали его вещи, а потом начали отбирать и еду.       Так продолжалось до тех пор, пока не появилась Солона.       Йован закрывает глаза, и перед ним вновь встаёт тот день: она стоит между ним и остальными, слишком спокойная, слишком уверенная для ребёнка, будто с самого начала знала, как устроен этот мир и какое место в нём займёт каждый.       Солона Амелл была младше него, но куда одарённее. Едва оказавшись в Круге, она сразу попала под опеку Первого Чародея Ирвинга. Ещё бы: не дочь крестьян, как многие здесь, а девочка из знатной семьи Вольной Марки, уже умевшая читать и писать. Солона привыкла быть лучшей во всём.       Йовану до сих пор казалось странным, что она вообще стала с ним дружить.       Но тогда он решил, что, если будет рядом с ней, перестанет быть слабым.       Из зависти к ней он и потянулся к запретной магии; лишь бы стать сильнее, лишь бы хоть немного приблизиться к её уровню. Но, как ни старался, всегда оставался позади.       А теперь он сидит где-то в подвале, кишащем ожившими мертвецами, и от смерти его отделяют только тонкие прутья решётки. Если бы не они, демоны, облачённые в мёртвую плоть, давно растерзали бы его.       Должно быть, он всё это заслужил. Ведь он всех подвёл. И единственную подругу, которой завидовал, и любимую девушку Лили. Прекрасная Лили, как солнце рыжая, тёплая и далёкая. Их любовь была запретной, ведь ни магам, ни церковникам не дозволено иметь отношения.       Они почти сбежали от всех запретов и проблем. Почти. Йован всё испортил, как обычно. Лили увидела, что он такое, и отвернулась от него. Маг крови, малефикар. Один из тех, какие погубили святую Андрасте.       Он сидел в тюрьме за то, что отравил Эрла Эамона – доброго и уважаемого человека, к чьему сыну нанялся учителем. А теперь весь замок объят демонами и ходячими мертвецами.       Да лучше бы он умер. Хотя нет. Казнь была бы слишком милосердным наказанием. Сидеть в темнице и грызть себя сожалениями – вот всё, чего он заслуживает…       Пока грызть не начинают его.       Каким-то чудом просунув голову меж кованых прутьев, демоническая тварь кусает пленника за ногу, заставляя отвлечься от морального самобичевания и вскрикнуть. Вскакивая с пола, он трясёт ногой, не в силах разомкнуть мёртвые челюсти. Откуда-то слышатся звуки боя – лязганье мечей и шипение молний – явно колдовских. Когда бой прекращается и мертвецы падают замертво (что за глупый каламбур), он видит перед собой Солону Амелл. Она выглядит удивлённой не меньше его.       Какое-то время они разговаривают.       После его побега из башни девушку приняли в орден Серых Стражей, но те все, кроме неё и стоящего рядом мужчины-бастарда короля, погибли при Остагаре благодаря тейрну Логэйну. Тому самому тэйрну Логэйну, который подослал Йована отравить эрла Эамона.       Из-за него Солона теперь спасает земли от Мора, а Йован сидит в подземелье, наказанный за все грехи. Странное совпадение, но не более странное, чем живые мертвецы.       — Я не вызывал никаких демонов, — хриплым голосом оправдывается малефикар.       — Конечно, не вызывал, ты своей магией едва свечку поджечь можешь, — в привычной манере подкалывает подруга, словно не помнит, как он сокрушил храмовников магией крови при побеге. — Тогда кто же это сделал?       — Сын эрла, Коннор, начал проявлять кое-какие способности в магии… меня подослали, чтобы обучать мальчика. Чтобы его не забрали в круг.       — Быть стало, мальчишка в случившемся и виноват. Оное немудрено, — фыркнула стоящая рядом с Солоной желтоглазая и темноволосая девушка в рваных тряпках и красивых золотых украшениях с яркими каменьями – явно ведьма. Такая и сама могла бы подчинить себе демонов.       — Мне жаль, что так произошло, Йован...       — Йован? Ты сказала Йован? Так это в честь НЕГО ты назвала мабари? — возмущается мужчина со светлыми, рыжеватыми волосами.       — Нашего мабари зовут Джован, не Йован. Это разные имена, — не оборачиваясь, отвечает Амелл. — Не путай, Алистер.       — В честь мага крови, который отравил эрла и устроил здесь всё это?! Весь Редклиф мёртв из-за него!       — Не весь, только половина. И раз уж сделал так много плохого, он обязан искупить вину. Как один из двух последних серых стражей в Ферелдене, я объявляю право призыва. Отныне ты будешь защищать эти земли от Мора!       — Что? Ты рехнулась? Это безумие! — вскрикивает Алистер, но Солона его не слушает. Она никогда никого не слушает. Она плавит замок темницы огненным жезлом. Йован горько усмехается – тем самым. Затем плавит цепи его оков, отчего на руках остаются только тяжёлые браслеты.

***

      Бредя сквозь подземелья и убивая демонов, они наконец выходят наружу.       Яркое солнце слепит глаза до слёз и Йован не видит ничего. Жмурится, перед глазами стоит красная пелена. Он слишком много времени провёл в темноте. Когда его глаза немного привыкают, он понимает, что сейчас пасмурно. Нет никакого солнца.       Йован едва может ходить. Он не знает, как будет сражаться с порождениями тьмы, но одно знает точно – всё лучше, чем гнить в темнице.       Охраняемый воином-кунари и огромным псом-тёзкой, он дожидается возвращения Солоны из замка Эамона. Больше незачем куда-то бежать.       Он хромает следом за отрядом Солоны Амелл.

***

      Они останавливаются в трактире. Йован радуется возможности наконец поесть. Горячая и пресная похлёбка и обжигает горло, но кажется самой лучшей пищей в мире.       В этот раз у серых стражей было достаточно средств, чтобы снять целых три комнаты – одну для Алистера и Стэна, другую для Амелл и Йована. Морриган селится в отдельной комнате, расплачиваясь за ночлег очередной блестящей безделушкой.       Комната для двух магов пыльная и не слишком просторная, но тёплая и в ней хотя бы есть койка. В темнице был только холодный, каменный пол. Здесь пол пусть не намного, но теплее. Все углы и единственное окно затянуты паутиной – осенью в Ферелдене её специально не убирают, чтобы избавиться от мух и комаров.       Серая стражница и беглый отравитель остаются наедине.       — Ты так и не сказала. Что случилось с Лили?       — То, что и сказал тогда Грегор. Её заперли в Эонаре. Вряд ли она ещё жива.       — Бедная моя Лили… и всё из-за меня. Что же я натворил. Я так подвёл её.       — А меня ты не подвёл?       Йован поднимает взгляд.       Солона смотрит на него внимательно. Так она смотрела и раньше, когда он ошибался на занятиях. Когда сбивался на заклинании. Когда не дотягивал.       — Я подвёл всех. Мне так жаль… я был недостоин такой как Лили.       — Верно. Ты был достоин кого-то лучше неё, — Солона кладёт руку ему на плечо. — Кого-то, кто тебя не осудит.       — Нет, — друг детства мотает головой. — Она была права. Магия крови это зло. Она уродует людей.       — Ну меня же не изуродовала.       Йован усмехается. Он начал изучать магию крови только чтобы стать сильнее, как Солона… а она сама оказывается магом крови.       — Ты говорил, тебя пытали. Надо залечить раны.       И Йован покорно снимает рубашку. Или что от неё осталось. Уместнее сказать «рубище». Вид у него тот ещё – давно не мылся, а волосы обросли так, что скоро будут до пояса.       Амелл молча бинтует ему руку. Йован стыдится поднимать взгляд и смотреть ей в глаза. Вместо этого наблюдает за тем, как паук на стене заворачивает муху в кокон. Сидя в тёмном подземелье, он привык наблюдать за насекомыми и крысами – другого зрелища в темнице не было.       Воспоминания о темнице Редклифа проносятся перед глазами внезапно как удар плети. Да, сначала были удары, и не только плетью. Потом была дыба. Он сознался во всём ещё до пыток, но это не имело значения. Йован тогда думал, ему просто оторвут руки и ноги. Ещё его топили в воде и обливали кипятком – хорошо, хоть не кипящим маслом. Когда начали появляться ходячие мертвецы, люди эрлессы перестали навещать его с пытками. Так бы, может, и до масла дошло, и глаза бы выкололи. Леди Изольде не хотелось, чтобы отравитель умер слишком быстро.       Теперь у малефикара трясущиеся руки, какими сложно творить заклинания – спасибо и на том, что ему эти руки не отрезали. Больные зубы – кое-какие сколоты, кое-какие воспалились от холода. Синяки. И следы плетей по всей спине. Амелл водит по ней тряпкой, пропитанной целебным отваром. Она никогда не была сильна в целительстве, но её прикосновения успокаивают. Мысли о пережитом уходят на второй план. А, может, дело просто в выпитом отваре. Разум затуманивается, и в реальность его возвращает голос подруги.       — У тебя так много шрамов…       — Да, — маг крови отводит взгляд. — Я специально не лечил свои раны. Считал это наказанием для себя, после всего, что сделал. После того, что случилось с моей бедной Лили, я просто не имею права…       — Покажи мне все.       — Что?       — Я хочу, — Солона проводит рукой по его груди, задевая рассечённый сосок, — увидеть больше твоих шрамов.       «И оставить тебе ещё» — думает она, и ведёт рукой ниже, по рёбрам, по впадинам между ними.       — Солона…       Она не отвечает.       Йован сглатывает.       — Я… не думаю, что это хорошая идея.       — Не думай, — говорит она тихо, до непривычного мягко.       Йован отступает, и упирается в край кровати.       — Ты никогда не умел думать, Йован.       Теперь в голосе появляется что-то другое.       Она встаёт напротив и толкает его, отчего он без особого сопротивления падает спиной на кровать. Ведьма забирается на него сверху и, глядя в его непонимающие глаза, и тянется завязкам штанов.       — Нет… Солона, ты не…       — Шшш, — она прикладывает палец к его губам. — С этой ночи ты мой и только мой. И с этой ночи ты забудешь всё, что связано с Лили.       — Амелл, я…       — Сейчас заткнёшься и расслабишься.       Парень не успевает ничего ответить или сделать, как серая стражница стягивает с себя рубашку, обнажая взору упругую, полную грудь. Йован сглатывает.       — Нравится?       Он кивает, словно не понимает вопроса. Раньше ему не доводилось видеть женскую грудь. Нет, конечно, другие ученике в Круге Магов рассказывали, как она выглядит, обменивались рисунками, и на уроках целительства он видел, как выглядит женское тело, ведь хороший целитель должен знать анатомию, но… это всё было не то. Лили же никогда не раздевалась перед ним – он и не думал просить её.       — Хочешь потрогать? — Солона улыбается бесстыдно, нависая, точно демоница.       Опоенный настоем из эльфийского корня, он не понимает, сон это или явь. Как заколдованный, Йован тянет к ней руки, окончательно теряя рассудок, будто и сам попал под влияние магии крови. Он не успевает решить, хочет ли этого. Его никогда не спрашивали.       В тусклом мерцании свечей тело Амелл напоминает статую святой Андрасте – такое же бледное и точёное. Длинные волосы, часть которых перекинута вперёд, кажутся мраморной вуалью. Касаясь её тела, он чувствует, что совершает святотатство и в голову забираются богохульные мысли.       Её тело совсем не как у статуи. Тёплое. Он привык к холодному. К сырости, камню. К рукам, которые делают больно.       Тело реагирует раньше него.       Амелл-Андрасте трётся промежностью о его пах, отчего малефикар шумно вздыхает и стонет. Она сидит на нём, раздвинув ноги, и приподнимает подол юбки. Опираясь на колени, привстаёт, демонстрируя всё то, что отличает женщину от мужчины.       — Нравится? — повторяет она тот же вопрос, что и до этого.       Он кивает, глядя на неё с обожанием, и, не собираясь дожидаться разрешения потрогать, касается влажных складок. Женское лоно кажется демонической, змеиной пастью, но Йовану всё равно – оно манит его, как муху манит паутина. Он ничем не отличается от этой мухи в их тесной комнате – скованный похотью, не может выбраться из паутины чар. Он закрывает глаза, когда его твёрдая плоть скрывается внутри её разгорячённого чрева, и беспомощно стонет, точно пожираемый заживо.       Амелл скачет на нём, и в её чертах уже нет ничего от Андрасте. И ещё меньше – от Лили. Но Йован больше не думает о Лили. Он не думает уже ни о чём и смотрит на Солону. В её взгляде мерцает болезненная смесь между жалостью и похотью.       Она всегда была с Йованом из жалости – ведь он только и делал, что попадал в неприятности. Но со временем жалость мутировала в нечто извращённое. Ей хотелось заставлять его страдать снова и снова, просто чтобы пожалеть. Заставлять его чувствовать себя виноватым, чтобы слышать, как он раскаивается. На её фоне он был таким жалким, и это возбуждало больше всего. И Йован был красивым – чёрт, он сам не понимал, насколько красивым. Тёмные синяки под глазами и покрасневшие веки сделали его глаза только выразительнее, а перебитый нос делал лицо только мужественнее.       Однажды Йован сбежал из одной тюрьмы – из круга магов. Затем он сбежал из другой тюрьмы – из Редклифа. Но из этого плена бежать не хочется. Он стонет, не сдерживаясь, и сдавленно хрипит, когда руки Амелл смыкаются на его шее. Замерев над ним, она командует:       — Плачь.       Йован дёргается, но Солона сжимает слишком крепко. Его лицо краснеет и покрывается испариной, пока из глаз, наконец, не начинают течь слёзы. Ведьма ослабляет хватку, довольно ухмыляясь.       — Ты раскаиваешься передо мной?       — Д-да… — отвечает лежащий под ней малефикар, даже не помня, за что.       — Как сильно ты раскаиваешься? Ты подвёл меня, Йован… ты выбрал эту рыжую суку вместо меня… ты сбежал от меня… — с каждой фразой хватка на горле становится сильнее, а её тяжёлые, широкие бёдра вдавливают мужское тело в постель. — Ты должен молить, чтобы я простила тебя.       — Я молю… нет. Я нед-дост… ин тво-о-ег-г…о прощения.       Женские руки освобождают горло из плена, и он кашляет, давясь слезами, пытается набрать в лёгкие воздуха, пока девушка нетерпеливо водит руками по его торсу, намеренно царапая незажившие полосы шрамов, пока из них не пойдёт кровь.       — Я заслуживаю только наказания.       — Да-а…       — Я недостоин твоего милосердия… но я прошу… я умоляю…       Девушка растирает кровь по телу и гладит саму себя. От этого вида Йован кончает раньше, чем следовало, и получает пощёчину. Она трётся об него сильнее и наклоняется ближе. Слизывает солёные слёзы с его щёк, царапая язык о щетину, кусает губы в настойчивом поцелуе, пробуя на вкус его кровь.       — Прости… — только и шепчет малефикар, едва Амелл отстраняется.       Ей нравится, как он молит о прощении, в слезах. Наверное, ему и самому это нравится. Чувствовать себя виноватым.       Всю жизнь Йован провёл в темнице. Дом, Круг, Редклиф. Быть подле Солоны – такая же темница.