Золотом и тоской

Осень укрыла Олларию золотом и тоской. На исходе своём ветром взвила листву с деревьев, растащила по крышам и дорогам, а затем примяла моросящим дождём с опостыло-пепельного затянутого неба. Ни одного лучика, ни одного просвета в веренице мучительно-унылых, пасмурных во всех смыслах дней, что проносились так быстро, стоило прикрыть тяжёлые, будто закрывшие солнце аспидные тучи, веки. Время до отъезда из особняка на улице Мимоз в некогда родной, но ныне опротивевший Надор, неминуемо сокращалось. Ричард проморгал его, сидя с книгой – как давно он её читает и что это за книга? – на подоконнике в библиотеке и прижимаясь к холодному стеклу гудевшей от мыслей головой. Надор тяжким грузом давил на плечи, от кружащей в ледяном воздухе пыли Дик заранее задыхался, а от слов матери – тех, что она обязательно произнесёт – уже сейчас было тошно. Как можно рваться туда, где тебя ждут лишь на словах, когда на самом деле хотят видеть сына отца, убийцу врага и рыцаря истлевшей Талигойи? Надор требовал мёртвого, несбыточного и позабытого, и от этого Ричард хотел бежать без оглядки – туда, где изумрудное зимнее море, гранатовое терпкое вино и страстные кэналлийские песни, спетые бархатно-мурлыкающим голосом, принадлежавшим единственному человеку, который видел в Дике… просто Дика, а не образ. Только эр не брал Ричарда с собой – отправлял в застенки склепа. Странно, Ворон никогда и ничего не требовал от оруженосца, но сейчас юноше больше всего на свете хотелось, чтобы от него потребовали остаться, последовать и не отставать ни на шаг. Несбыточное желание, от которого на душе скребли любимицы Леворукого – до тянущей боли. Не агония. Всего-навсего нескончаемая пытка, к которой Дик почти привык. Немного тошнило. Немного ныло за грудной клеткой. Немного невыносимо мучило. Он пытался заливать своё уныние, но не важно, что Ричард пил, «кровь» или «слёзы», потому что после них на языке оставалась невольная горечь скорой разлуки с эром. Дик не понимал отчего печаль накатывала на него от осознания, что с Вороном придётся расстаться на долгие месяцы – до самого лета. И отчего Ричард не чувствовал ничего подобного в отношении Катари? Словно бы он позабыл, что прощается и с ней. Позабыл о Катари, как позабыл о девушке на вывеске трактира, слишком занятый Рокэ. Рокэ, мысль о погибели которого пугала до дрожи и была Дику невыносима. Рокэ, с нечитаемым выражением лица произносивший странные для Дика слова. Рокэ, столь неподдельно-ласково треплющий Дику волосы. – Рокэ… – имя эра прозвучало до ужаса естественно и правильно. Ричард коснулся своих слегка приоткрытых губ кончиками пальцев, будто бы мог ощутить, где оно коснулось их. И, что странней всего, ощущал – теплом, будто мазнувшим лучом солнечного света. Дик зарделся и помотал головой. Право, какие глупости… Естественно, что подобного рода глупости не приведут ни к чему хорошему, по крайней мере тому хорошему, которое пророчили юноше матушка и эр Август. Однако и матушка, и господин кансилльер – обычные люди, им свойственно ошибаться. А тогда кто сказал, что хорошее для Ричарда не может быть плохим, а плохое – хорошим? Кажется, Дик совершенно запутался. Взгляд юноши упал на оставшуюся на тарелке дольку кисло-сладкого яблока. Надорские, идеальные для сидра, пирогов и просто так. Ричард отправил её в рот, стирая ту странную иллюзию с губ, и неторопливо прожевал. Яркий яблочный вкус, возвращавший в воспоминания о родных землях, так и не смог перекрыть едко-горестную досаду. – Так и думал, что найду вас здесь… Дик вздрогнул и обернулся на знакомый голос, похожий на мурлыканье, только чтобы оказаться почти лицом к лицу с Вороном. Впрочем, ничего удивительного в том, что тот очутился близко не было – эр передвигался с кошачьей грацией, ступая тихо и незаметно, как полагается фавориту Леворукого, а сам Ричард был слишком погружён в безотрадные размышления. – Монсеньор, – Дик поприветствовал Ворона слабым кивком, – вы сегодня нигде и никому не нужны? – К моему глубочайшему сожалению, юноша, я категорически нужен всегда, всем и везде. И сегодня не исключение, – эр фыркнул и переключил своё внимание на книгу на коленях оруженосца, – что читаете? – Если честно, то я совершенно не помню. Лукавить Ричард не стал – краснеть лишний раз не хотелось. Несмотря на подобный ответ, Ворон насмехаться не торопился, а почему-то нахмурился и взглянул в окно, по стеклу которого стекали некрупные капли. Дик перевёл свой взор туда же, на пустую улочку, усыпанную поблёкшими мокрыми жёлтыми листьями, которые рассматривал последние… полчаса? Час? Внимание юноши зацепилось за отражение эра – лицо его выглядело куда более бледным, чем обычно, а под глазами залегли лиловые синяки от недосыпа. Ворон и так страдал бессонницей, это Ричард понял ещё в Сагранне, но в последние дни поспать ему не удавалось совсем – постоянно вызывал то король, то кардинал, то долг, требовавший присутствия Первого маршала и не интересовавшийся самочувствием того самого Первого маршала. Существовавший Талиг требовал жертв не меньших, чем призрачная Талигойя. Если честно, Дика эта самоотверженность в эре восхищала ровно настолько же, насколько и беспокоила, и злила. Беспокоила – из-за состояния Ворона, мучившегося мигренями и вынужденного вливать в себя шадди вместо нормальной еды и сна. Злила – из-за того, что, порой, казалось, будто в Талиге всеми делами занимается один эр, потому что у других не хватало умственных способностей. Но то, что Оллария душила Рокэ, являлось неоспоримым фактом. Оллария сама по себе, исключая дом, – то есть, особняк Ворона, разумеется, – душила и оруженосца герцога Алвы. За размышлениями Ричард не заметил, когда сапфировый взгляд в отражении окна перешёл на него, заинтригованно рассматривая. Эр по-птичьи склонил голову на плечо и прищурился. Неужели Дик снова говорил вслух? Лишь подумав о том, что унизил Рокэ жалостью, юноша покраснел до кончиков ушей, но опустить глаз не смог. И не зря – Ворон в отражении улыбнулся совсем не зло, без капли яда. – Как ты смотришь на небольшую вылазку за стены столицы, Дикон? – Да! Да, пожалуйста! – Ричард ответил быстрее, чем подумал, хотя тут же опомнился и неловко уточнил: – Но, эр Рокэ, вы же сами сказали, что нужны сегодня всем… – То есть, ты готов уступить меня дворцовым ызаргам? Отдать им на растерзание? – голос Ворона звучал с насмешливым укором. Поддавшись запальчивому порыву, Дик замотал головой и вцепился в руку эра: – Нет! Нет, я… Вы мне нужны! Сегодня вы нужны мне больше, чем всем дворцовым ызаргам вместе взятым. – Хорошо, – согласился Рокэ, не торопясь освободиться от хватки оруженосца, и с удивлением для него и самого себя положил ладонь поверх ладони Ричарда, – в таком случае у тебя есть пять минут на сборы. Заворожённый чужим теплом, Дик кивнул. Бежать к себе он не спешил, да и Ворон не сразу отпрянул, предпочитая выводить на руке юноши замысловатые узоры, не то задумавшись о чём-то своём, не то делая вид, что задумался. Кажется, на лице эра промелькнула тень предвкушения, но иного толка, чем на поле битвы. Что-то незнакомое, притягивающее и заставляющее тепло скопиться внизу живота. Ричард бездумно пододвинулся ближе. Рокэ отступил. – Если будем медлить, то кто-нибудь обязательно приедет забрать меня во дворец, – обычно мурлыкающий тон звучал сейчас странновато-хрипло и низко, – так что жду тебя во дворе. – Слушаю монсеньора.

***

Признаться, Рокэ и сам не был уверен, что послужило причиной для этой выходки. Оллария с её ызаргами, заговорами и интригами действительно уже успела опостылеть Первому маршалу, который до того целых полгода чувствовал себя свободным по-настоящему. Но стоило вернуться, как на Рокэ набросились все – кардинал, никак не успокаивающийся с идеей посадить герцога Алву на трон, бесполезнейшая правящая верхушка во главе с королём, неспособным на это повлиять, Манрик трещал о расходах, Придд сам находил к чему прицепиться, и нельзя было забывать о Катарине и Штанцлере, играющих в свои игры и дёргающих за ниточки наивных юнцов и умом не обременённых Людей Чести. В общем, от столичного ызаржатника голова болела достаточно, однако делать вид, что лишь в нём дело, означало врать самому себе. Ещё одной причиной являлся Ричард – оруженосец вскоре отправлялся до лета в родные земли, где, как Рокэ надеялся, ему ничто не угрожало. Пока. По крайней мере, Алва на это надеялся, что за несколько месяцев с его юношей ничего не случится – ослеплённый победой, Дикон восхищался эром до поры до времени, и Штанцлер наверняка понимал насколько кратковременно подобное помутнение и вряд ли списывал Окделла со счетов. «Его юноша». Рокэ прикрыл глаза и устало потёр переносицу. Надо же, специально обзавёлся кровником в оруженосцах, а умудрился привязаться к этому надорскому недоразумению, попадающему в неприятности каждую свободную минуту и умудрившемуся нажить врагов к восемнадцати годам. Дикон был рядом всего год, а Рокэ теперь не представлял, как проведёт зиму и весну без наивного, порывистого, но такого искреннего «его юноши». Нет. Юноша был свой собственный, с любовью к святой шлюхе и мечтами о Великой Талигойе. Другой вариант – преданность Алве – означал для Ричарда неминуемую смерть. Рокэ похоронил уже слишком много дорогих ему людей. Довольно. С него довольно. Первый маршал Талига понимал, что отпустить Дикона необходимо для его же безопасности, но один день в компании юноши для последнего ничего не изменил бы, а вот для Рокэ он значил чуть больше, если не всё. Последний глоток свободы в виде сумасбродства. В конце концов, кэналлийский Ворон не был бы кэналлийским Вороном, если бы изредка не выбирался из золотой клетки и не творил то, что ему вздумается. Вздумалось сбежать с Ричардом за стены Олларии – значит, сбежит. Ждать мальчишку Рокэ пришлось не так долго – Дикон выбежал на крыльцо, забрал у вышедшей следом Кончиты дорожную сумку, о чём-то с ней пошептался и подошёл к эру, выпрямившись в полной готовности. Про содержимое дорожной сумки Рокэ спрашивать не стал, но блеск в серебристых глазах отметил, коротко кивнул Ричарду и взлетел в седло. Моро ещё не до конца оправился, так что сегодня Рокэ опять ехал на Соро. Дикон поторопился и забрался на Сону, которую предпочитал подаренному белоснежному линарцу. Почему-то Рокэ это льстило. Едва выехав за городские ворота, Алва пришпорил коня, и Ричард последовал его примеру, стараясь не только не отставать от эра, а ехать с ним вровень. Конкретного плана, куда ехать, у Рокэ не имелось, юноша же вопросом не интересовался – ему не было всё равно, просто сейчас Дик отправился бы за Алвой куда угодно – опять бить барсов, воевать с Дриксен или же пересечь море и причалить к берегам Багряных земель, лишь бы вместе с эром. Рокэ взглянул на мальчишку – на едва заметную, но искреннюю улыбку на его губах, на горящие от предвкушения большие глаза в обрамлении светлых ресниц, на развевающиеся на ветру блестящие от капель дождя тёмно-русые волосы… Рука сама собой потянулась к ним и взъерошила привычным тёплым жестом – пожалуй, это позволить ещё можно. В последний раз, скорее всего. – Догоняйте, юноша! – бросил Рокэ и ударил шпорами по бокам Соро снова, заставляя ускориться. Сона не позволила хозяину глотать пыль и грязь, входя в раж. Через некоторое время Алва свернул с основной дороги, что вела в Тарнику, на уводящую в лес старую тропу, которой явно редко пользовались. Место показалось Рокэ незнакомым, поэтому он заставил перейти Соро сначала на рысь, а затем, когда за багровыми кустами рябины показались каменные стены, увитые плющом, и на обычный шаг. – Вы знаете того, кто здесь живёт, монсеньор? – спросил Дикон, с любопытством разглядывающий представший перед ними особняк. Здание нельзя было назвать заброшенным, но оно определённо являлось старым и на содержание, исходя из внешнего его состояния, выделялось не особо много денег. Прислуги, однако, Рокэ не замечал, хотя и во дворе, и перед особняком оказалось прибрано – опавшие золотые, жёлтые и алые листья сгребли в большие пёстрые кучи. – Понятия не имею, – наконец пожал плечами Алва, – желаете осмотреться? Мы могли бы дать лошадям передохнуть. – Да, эр. Забавно, поправлять мальчишку абсолютно не хотелось. К этому обращению Рокэ успел привыкнуть, как и к единственному человеку, называвшему так его. Алва остановил Соро и спрыгнул с коня на землю, а после с не меньшим любопытством, чем у Ричарда, прошёл к воротам – те оказались заперты. Дикон подошёл следом и вытащил из сумки, переданной Кончитой, пару яблочных пирогов, протянув один эру: – Вы не завтракали, – нахмурившись произнёс юноша, – и не ужинали вчера. Вероятно, даже не обедали. Все волнуются… – И вы тоже? – зачем-то уточнил Рокэ, но пирожок взял, – Не было бы проще, умри ваш кровник от истощения? Оруженосец тут же вздёрнул подбородок и набрал в грудь побольше воздуха для гневного излюбленного «как вы смеете», но выдохнул сквозь стиснутые зубы и лишь покачал головой, словно это герцог Алва здесь неразумный глупый мальчишка. Честно, в каком-то смысле Рокэ правда не далеко ушёл от Ричарда. – Не проще... И, да, я тоже… Дальше ели молча. Вкуса Рокэ не чувствовал. Порывом ветра с чёрной ветви клёна сорвался очередной ярко-алый лист, но вместо того, чтобы оказаться на земле, среди других, подобных ему, он взметнулся выше – туда, где сквозь тёмные тучи впервые за столько дней пробивались солнечные тёплые лучи. Алва понимал, что это не продлится вечно. Впрочем, не насладиться кратким мгновением он не мог, будучи слишком жадным до подобных редкостей. И речь шла совсем не о солнце. – Так странно, – до Рокэ донеслось еле различимое бормотание. – Что именно? – Слушайте… Рокэ прислушался, пока оруженосец расхаживал вперёд-назад по ковру из хрустящих листьев, лежащих на земле тонким огненным ковром. Хрустящих… вот о чём говорил юноша. Земля здесь была сухая, ни одной лужи – моросивший неделю дождь чудом обошёл это место стороной. – Как заколдованное… – Ричард хмыкнул и, сняв перчатку, вдруг потянулся к забору, тёмные камни которого оказались покрыты не только цветущим плющом, но и зелёным пушистым мхом. Взгляд мальчишки отчего-то стал непроницаемым, словно бы Дикон смотрел не на камни перед ним, а куда-то глубже, дальше, чем мог видеть сам Рокэ, внимательно следивший за тем, как юноша брёл вдоль забора, не отрывая руки. – Странное место. Старое. Но время его будто не трогает. Камням здесь спокойно… очень спокойно… За свою жизнь Алва встречался со всяким. Ничто не могло сравниться с Леворуким в ту самую ночь на Винной, разумеется, только Ричард… Ричард однозначно был близок. Что-то в том, как двигался Повелитель Скал, как беззвучно шептали его губы, и как преобразился воздух вокруг него, заставляло Рокэ верить в сказочную древнегальтарскую чепуху сильнее. – Дикон? – позвал Алва, – Дикон, ты меня слышишь? Не слышал. Ни в первый раз, ни в четвёртый. Рокэ подошёл ближе, но и тогда юноша не откликался на зов – пришлось наклониться и почти коснуться губами уха Ричарда, который всё сильнее погружался в транс, зачарованный и зачаровывающий. Сняв перчатку, как и сам юноша, Рокэ положил свою ладонь поверх ладони мальчишки, отмечая то, насколько его кожа холодная, сжал слегка и позвал ещё: – Дик! Юноша вздрогнул и ожил, оборачиваясь. – Эр Рокэ? Горячее дыхание пахло надорскими кисло-сладкими яблоками, корицей и имбирём. Если бы Рокэ оступился и подался вперёд, то мог бы коснуться мягких юношеских губ. Они были такими же красными, как ягоды рябины. Лучистые серебряные глаза Ричарда сияли в солнечном свете – и Рокэ не видел в них ни капли страха или ненависти, ни тени наваждения или отвращения. В них читалось пустившее корни интереса чувство, называвшееся не иначе, как проклятие герцога Алвы, метавшегося как палые листья. Плохо. Очень плохо. Хуже – осознание того, что юноша тянулся к нему, ведомый чужим теплом и пленённый моментом. В русой голове не было ни одной мысли о Катарине, Штанцлере или Чести. Лишь эр и стремление уехать с ним. «Забери, – читал Рокэ в отчаянном взгляде, – скажи, что хочешь видеть меня с собой в Кэналлоа, что я нужен тебе там, на берегу зимнего изумрудного моря, а не запертый в стенах склепа, отчего-то названного замком». Алва ведь мог поцеловать мальчишку, и Дик ответил бы – в этот миг он ответил бы, едва дрожа, но постепенно расслабляясь и позволяя завлечь себя в кольцо рук. О, однажды став постарше Ричард бы мог сам прижать к себе эра – Рокэ понимал, что юноша перерастёт его, станет сильнее и отвергнуть его окажется уже невозможно. Но чтобы Дикон стал таким, чтобы вырос, а не гнил под землёй, как гнили осенние листья, Алва должен был обозначить границы. Ладонь соскользнула с руки оруженосца и упёрлась в грудь – сердце Ричарда билось бешеной птицей, и Рокэ ужасно хотелось прижать мальчишку к себе, уткнуться носом в изгиб его шеи и прошептать важные слова, способные обречь обоих на мучения и страдания, не сравнимые с теми, что обещали церковники в Закате. Но Алва нашёл в себе силы оттолкнуть. – Думаю, лошади достаточно отдохнули. – Да, монсеньор. Злился. И по голосу слышно, и по походке заметно – вырвался вперёд с намерением первым взлететь в седло, не оборачиваясь на эра, вот только нога мальчишки неловко подвернулась, и он, ойкнув, начал падать. Рокэ протянул было руку, пытаясь удержать Дикона, однако не рассчитал собственных сил и полетел вместе с ним в ближайшую кучу ярких листьев – те сразу же взметнулись во все стороны. – Скажите мне, юноша, почему вы до сих пор не научились смотреть… – Закончить фразу Алве не дал странный сдавленный звук. Ричард под ним поджимал губы и явно пытался сдерживаться, чтобы не рассмеяться в голос, – Что смешного, Дикон? Мальчишка потянулся к нему и бережно вытащил из копны чёрных волос жёлтый листок – один из множества, судя по всему. – И всё-таки вам идёт золото, эр Рокэ, – губы Ричарда тронула лёгкая улыбка. Точно, как-то Алва обещал, что научит оруженосца как следует улыбаться. От мысли, что Рокэ может и не успеть этого сделать, сердце непривычно сжалось, напоминая владельцу о своём наличии. Столько людей утверждало – у Кэналлийского Ворона его нет, а если и было, то давно, и ныне не то выброшено, не то истлело. Первый маршал Талига и сам почти убедил себя в этом, но понадобился год и одно надорское недоразумение, чтобы всё пошло к кошкам. Осознание горчило и веселило одновременно – Алва еле сдерживался, что не рассмеяться, пока юношеские пальцы касались листьев в густых волосах. Вот как – Рокэ оттолкнул Ричарда, а тот короновал его голову золотом и тоской. Пожалуй, впервые острый на язык в своих ядовитых высказываниях герцог Алва не находил слов для описания творившегося с ним. – Пора возвращаться домой, юноша. А слова, причиняющие боль им обоим, он найти всё-таки сумел.