Жить

      Иногда я думаю о том, что вся моя жизнь — это зацикленные стрелки часов, бегущие вперед, для того чтобы вернуться к точке отсчета. К тому самому моменту, когда с диким визгом падает на пол старый, местами покрытый ржавчиной, будильник, оповещая о начале, а может быть о конце моих личных суток. К тому моменту когда я поднимаюсь с кровати за стеклом, заключенным в облезлые деревянные рамы, уже темнеет, небо затягивает серой дымкой, будто в паре кварталов отсюда вновь горит многоэтажный дом, который так и не признали аварийным и десяткам семей дали отмашку жить.       Однажды я задался вопросом, что означает это гудящее и быстрое слово. К чему я пришел за годы размышлений? К такому же короткому ответу. Жить — подразумевает, постоянное действие, которое из раза в раз повторяется и повторяется. Тогда получается что я живу. По будильнику встаю со старой скрипучей кровати, матрац на которой уже видимо начал гнить, а набивка сбилась в кучу, поднимаю с пола сброшенное во сне одеяло и обняв его, словно это единственный источник тепла в моей жизни покидаю комнату и сразу оказываюсь в нашей крохотной гостиной-кухне, где мать закончив с ужином выкладывает очередное рагу на тарелки. Может если бы я вставал на час раньше и брал на себя готовку, то наш рацион был бы разнообразнее. Но меня устраивает пресный вкус помидоров и кабачков, которые привозит бабушка со своей зачахшей дачи. Только Светка вечно недовольно воротит нос и ковыряется вилкой в спагетти, давит кетчуп и размазывает его по тарелке. Это нечто неприятно глазу, оно слишком яркое, слишком насыщенное для этого места, поэтому мать со свистом втянув воздух откладывает вилку, тяжело поднимается из-за стола и забрав Светкино творение, вываливает его в мусорное ведро. — Все равно ведь, есть не будешь, — заключает она и отправляется к мойке, где ее ждет кастрюля, сковородка и моя пустая тарелка, которые она машинально начинает скоблить железной щеткой, не теряя веры в то, что скопившаяся на дне гарь исчезнет и мать вновь сможет любоваться своим отражением во время готовки. — Спасибо, — скорее по привычке чем из благодарности произношу я, оглядываюсь на одиноко лежащее под столом одеяло и пожав плечами возвращаюсь в свою маленькую камеру, где я сам себя и заключил.       В ворохе одежды, которая лежит кучей в пыльном углу, было бы не плохо отыскать нечто чистое, а остальное отправить в стирку, но времени как всегда не хватает. По этому надеваю то же что и вчера, и позавчера: синие джинсы, футболка неизвестного бурого оттенка, серая кофта и пара зеленых носок, что недавно были найдены под кроватью, в дальнем затянутом паутиной углу.       Паук Гришка, — как я его назвал, — частенько объявляется под кроватью, плетет там свои сети, в надежде поймать шустрых мошек, что пробираются сквозь оконные щели и ютятся в своеобразном подкроватном гетто, состоящем из старых коробок, учебников и других потерянных и забытых мной вещей. Он вальяжно ползает по плетенной им решетке, словно надзиратель следящий за заключенными. А по утрам Гришка неведомыми мне путями взбирается на шкаф и оттуда смотрит на меня россыпью блестящих бусин-глаз, да так пристально, что мурашки бегут по коже. Сегодня его не видать и мошка вылетевшая на утреннюю прогулку беззаботно жужжит, не предвещая ничего хорошего.       Ноги в кедах, шнурки завязаны, капюшон на голове, дождь стучит по крыше в такт наручным часам, секундная стрелка которых неумолимо приближается к двенадцати, а я переступаю порог. Каждый вечер. В одно и то же время. — Спокойной ночи, — желаю плескающейся в ванной Светке, сидящей перед телевизором матери и не дождавшись ответа захлопываю дверь. В подъезде царит запах сигарет, старости и чего-то тухлого. Видать наши заботливые бабки опять кошке что-то под лестницей оставили. Все ждут что вернется их Герда. Даже жаль, что они не знают о том, что соседские мальчишки еще недели две назад за гаражами с нее шкуру спустили, а наш дворник дядя Федор, — без устали пьющий работник, — в тот же день кинул растерзанное тело в помойку. Кажется она тогда еще жалобно мяукала. А у него рука не поднялась добить. Не знаю даже, жестоко это или же наоборот. — Никита! — уже на улице слышу свое имя и поднимаю голову. На балконе стоит Светка, в одном полотенце, машет на прощанье рукой и я не могу сдержать улыбки. Какой же она ребенок. Вроде бы уже в пятый класс собралась, а ума как у пятилетней. Все ей интересно, постоянно рвется куда-то, в надежде найти в этом мире нечто хорошее. И мне почему-то разочаровывать ее не хочется. — До завтра, — с натянутой улыбкой отвечаю я, махнув рукой. Чертов дождь как всегда ни к стати, уже чувствую как хлюпает в кроссовках.       Светка счастливая скрывается в квартире, а я, натянув капюшон посильнее, рысцой бегу к остановке, надеясь успеть до того, как вымокну полностью. Дорога не близкая и если не знать этот район, то потеряться в этих одинаково-серых дворах можно с легкостью, как теряются люди в лесах, без шанса на спасение.       Моя остановка ждет возле Крепостного театра. Если бы здесь не останавливались автобусы, а единственным спасением от непогоды не являлся козырек здания, никто бы и не знал о его существовании. Каждый раз глядя на маленькую позолоченную вывеску, где переплетаются витые буквы, становиться тошно. В мире, где за ложь нужно еще и платить…       Самообманом занимаются либо сумасшедшие, либо влюбленные. Я не являюсь ни тем, ни другим.       Мать часто говорит, что я бесчувственный, что слишком груб и постоянно довожу ее, а потом картинно падает в обморок или перестает со мной разговаривать. Я понимаю, что это ни что более, чем манипуляция, но меня это определенно задевает. И ей об этом, конечно, знать не нужно. Поэтому я стараюсь как можно быстрее уйти от проблемы. И иду я естественно в ближайший круглосуточный, где дежурит всем известная тетя Галя. Покупаю бутылку и сидя на лавочке в темном парке пью.       Эти моменты моей жизни, конечно, не достойны вашего внимания, потому что не чреваты какими-либо последствиями. Я просто жду. Жду, когда время перевалит за отметку «скандал», а потом несусь домой, где в обшарпанном кресле чинно сидит мать и усиленно делает вид, что переживает за меня. Может поэтому я возненавидел театр. Ведь он — вся моя жизнь. Жизнь доведенная до абсурда.       Хлопнула дверь рядом с вывеской. На крыльцо вышла болезненно худая дама в зеленом, расшитом белыми бусинами, платье, на ее шее болталось потрепанное боа, а ноги обтянули колготки в крупную сетку. «Бурлеск» — сразу родилось в моей голове, а фантазия нарисовала атмосферную картину кабака. Дама прикурила сигарету, обвела взглядом окруживший ее сброд и выдохнула мне в лицо, как бы стараясь реализовать мои ведения. Но на деле, будто плюнула ядом. Наверное люди погрязшие во лжи чувствуют окружающих намного острее, по запаху определяют подонков, словно бродячие собаки.       Так вот, я определенно стоял перед выбором: повесить на шею ярлык «подонок» или остаться с прежним звучным словом «сброд». Театр уважал первых. Остальных унижал. Затягивал в свои сети, делал псевдо-королями в выдуманном мире, а через пару часов снова окунал лицом в грязь. Люди любят, когда их унижают, поэтому возвращаются вновь и вновь, чтобы увериться в том, что над их жизнью властвуют другие, что они не ответственны за все то, что происходит вокруг.       Когда сигаретный дым рассеялся, актриса мне улыбнулась, — раздвинула сухие сморщенные губы, чтобы показать абсолютно белый, не свойственный ее возрасту и дурным привычками, ряд ровных зубов. Мне показалось, что она тянет ко мне руки, затянутые в белоснежные перчатки. Захотелось узнать, что она прячет, какие шрамы и душевные раны таятся под дешевой тканью. Что заставило человека ежедневно менять свою личность, выплевывать свои собственные органы, чтобы из раза в раз глотать чужие? Может если бы она и правда тянулась ко мне, я бы сорвал с нее перчатки, порвал тугую шнуровку на корсете, стянул с ее костлявого, изломанного тела платье и кружевное нижнее белье, которое придает ей столько уверенности. Оставил бы обнаженной перед сотнями зевак, чтобы… А чтобы что?       Пока я предавался своим бредовым фантазиям, актриса сделала последнюю затяжку, затушила сигарету о перила, разгладила складки на своем зеленом платье и удалилась под звон ветряных колокольчиков, которые вздрогнули от искусственного порыва ветра.       Подъехал автобус. Моргнули фары. Двери с мелодичным скрипом разъехались. Я на автомате шагнул внутрь. Сел у окна. Дождь еще сильнее забарабанил по крыше. Может то вовсе был град или с таким звуком облетают листья с деревьев. Не знаю. В голове вдруг поселились легкие ни к чему на обязывающие мысли. Давно я себя не баловал. Ведь легкость мысли — это любовь. Любовь, в первую очередь к себе, которую я все чаще стал сдавать в аренду знакомым, словно дорогой костюм на праздник. Жаль только, что за это мне не платили.       Автобус качнуло, взвизгнули колеса — транспорт занесло, сквозь занавес дождя пробилась яркая вспышка света, — среди тяжелых мокрых туч все чаще стали вспыхивать молнии. Грома почему-то я не слышал. Может его крик заглушал барабанящий по городу дождь, а может он заболел и сейчас сидит у себя дома, в мягком кресле, обернув ноги пледом, пьет крепкий чай из старинного сервиза и изредка покашливает в расшитый цветами платок. У него дома должно быть очень уютно — горит камин, на столике выдыхает пар маленький чайничек, а в белом ковре с длинным мягким ворсом утопают ноги. Мои босые ноги.       Мы смотрели друг на друга долго. Часов с собой у меня не было, так что сколько прошло времени точно не скажу. Но уронив взгляд на чашку, которую сжимал в длинных пальцах неизвестный, я заметил, что мягкая чайная дымка развелась, это и дало мне право полагать — чай остыл. Наконец моему оппоненту надоело играть в гляделки и незнакомец аккуратно поставил чашку на стол.       Он был похож на грозовое облако. Скорее всего я сделал такой вывод бросив взгляд на его волосы. Они вились над его головой смолянисто-черными пушистыми кудрями, меж которых периодически сверкали разряды статического электричества. Может быть именно из-за них виски его и брови раньше времени покрыла холодная седина, а меж бровями пролегла мягкая складка, какая появляется у уставших от рутины людей. А вот взгляд у него был цепкий — каждое мое движение откликалось в нем саркастической ухмылкой или вопросительным движением бровей.       Наконец мужчина поднялся и сделал пару шагов в мою сторону. На нем было нечто белое, похожее на рясу священника или монаха, подол ее заканчивался ровно в сантиметре над полом, а рукава скрывали кисти. Тем временем, между нами осталось всего пару шагов, которые тут же превратились в считанные миллиметры, когда глядя на меня сверху вниз, он едва коснулся моей щеки холодными пальцами. И тут я понял, что должно быть он тоже ничего не понимает. Видит меня под тройку стриженного, скуластого, с диким оскалом испуганного зверя и сережкой в носу; меня, худого, со сбитыми костяшками, не снятыми, с рассеченной брови, швами и пытается понять как я оказался в его доме. — Ну, собственно, я сам напросился, — мужчина непозволительно резко отдернул руку от моего лица и провел ей по своим волосам, — Что думаешь делать? — Жить, — не раздумывая ответил я. Голос дрожит, а к горлу подбирается вязкий нервный ком. — Может назовем это по-другому? — незнакомец нахмурил брови, отвернулся, взял со столика чашку уже холодного чая и бросил через плечо: — Например, «играть»? — А это что-то изменит? — Конечно. Если у игры нет границ, тогда тебе некогда будет придумывать дурацкие определения, — мне под нос сунули чай. Я взял в руки белую чашку, ручку которой увивали самые настоящие розовые цветы космеи (если мне правильно помниться, ее еще называют розовой ромашкой). Руки сразу согрелись. Над коричнево-золотистой поверхностью снова поднимался пар.