Там, где ночует солнце

            Где бы ты ни находился, куда бы ты ни пошёл — в каждом уголке Ли Юэ был слышен пугающий, пробирающий до мурашек шёпот гор; скалы переговаривались между собою, склонив друг к другу острые пики, грохоча камнями под плотными, гранитными шкурами. Их кровью были чистые родники, бьющие где-то в недрах, опадающие фонтанами и разбивающиеся на тысячи стеклянных брызг; их сердцами были ценные руды, серебряные жилы и вкрапления полуночного нефрита, слабо светящиеся в кромешной темноте. Тихое, робкое эхо их разговоров гуляло под подвесными мостами каменного леса Хуагуан, докатываясь до Заоблачного предела и всё дальше, дальше, пока не уходило в бесконечное синее море шорохом песка.       Сяо слушал их — внимательно и трепетно; Сяо выбирался из своих комнат на террасу, когда Яшмовый дворец затихал, утомлённый за день. Он слушал — вдыхая холодный, сладкий воздух — и горы шептали ему свои тысячелетние сказки, свои забытые легенды. Горы воскрешали времена, когда не было ни архонтов, ни людей; горы доставали из-под своих неподъёмных тел погребённые города, будто украшения из драгоценной шкатулки, предлагая полюбоваться ими — их потрескавшимися стенами, расколотыми статуями и обвалившимися фасадами с облетевшей позолотой.       И бубенцовый свет звёзд звенел над этим мягко, как самая лучшая в мире колыбельная. ***       Горы были коварны — коварнее, чем кто-либо из ныне живущих — и бесконечно, бесконечно хитры. Мимо них невозможно было проскользнуть незамеченным — их тишина, что предательски выделяла каждый шаг, заставляла греметь тяжёлое после подъема дыхание; их крутые склоны, ранящие ступни и руки — не было охранников надёжнее.       И не было существ вернее.       Слишком уж хорошо прятали они в своих неторопливых разговорах тяжёлую поступь; слишком уж крепко держали внимание, заставляя ослабить бдительность. Сяо крепко зажмурился, встряхивая головой, разминая затёкшие плечи резкими движениями — и отшатнулся, как только открыл глаза.       Мастер — облачённый в потускневшее золото многослойных одежд, с распущенными волосами, искрящимися на самых кончиках — стоял совсем рядом, точно так же, как и сам Сяо, опираясь локтями на изящные мраморные перила террасы. Кисэру, задумчиво прислонённая к ярким приоткрытым губам, жгуче тлела во тьме туго скрученным шариком табака.       Мастер снисходительно глянул на Сяо из-под прикрытых ресниц, выдыхая густой дым — от вишнёвого запаха у Сяо закружилась голова — и заметил со сдержанным весельем:       — Кажется, у тебя всё ещё есть проблемы с контролем твоего облика, маленький дух.       Сяо торопливо поклонился — наверное, не столь глубоко, как следовало, и уж точно без должного изящества; за поклоном он спрятал не только растерянность, но и смущённо потеплевшие щёки, и нежные сине-золотые перья на запястьях, переходящие ниже в когтистые лапы. По крайней мере, подумал Сяо, в этот раз у него не проклюнулись крылья; крылья, наверное, были бы верхом неуважения.       — Вы правы, как и всегда. Доброй ночи, Мастер.       Прозвучало неловко; Сяо не посмел выпрямиться, смотря на свои собственные ступни, почти неразличимые в темноте. Он вдруг понял, насколько холодным был каменный пол, на котором он стоял — хребет его пробило дерущим, резким морозом, и       Сяо вздрогнул.       Может быть, от того, что замерз.       А может быть, от того, что тёплая рука Мастера опустилась на его плечо.       — Этого времени вполне достаточно для жеста вежливости, маленький дух, — сказал он со смешком; грубоватые пальцы задели открытую кожу, погладили нежно, как хрупкого маленького зверька. — Ты Адепт, а не слуга. Ты можешь смотреть мне в глаза и говорить со мной, как равный.       Сяо склонился еще ниже:       — Я…       — Ещё не вполне привык, — закончили за него; Сяо вскинул голову и поймал проблеск чужой улыбки — не то чтобы его стремились скрыть. — В этом нет ничего зазорного. Ты обрёл новый дом, а не сменил поводок — или руку его держащую —, а дома всегда есть место принятию. И время на принятие тоже. Дай мне руку?       Сяо дал; невольно, еще до того, как полностью успел осознать, что именно ему сказали. Мастер качнул головой, осторожно пряча ладонь Сяо внутри своих:       — Это не было приказом, маленький дух, — от его шепота воздух звенел — а может быть, от того, как сгустилась вокруг них элементальная энергия; кончики его пальцев светились, как золото — плавкое, жидкое — и точно так же жгли; Сяо резко вздохнул — и Мастер отпустил. — Прости, я несколько грубоват для столь тонкой работы. Сильно больно?       Сяо помотал головой; перья опали с его запястий золотыми искрами, обнажая кисти рук. Это было волшебство — настоящее, реальное; и вместе с этим Сяо вдруг понял, насколько же сильна власть Мастера над его Адептами. Его тело — тело каждого из Пяти Якш — было оружием Мастера; он владел ими безраздельно, вытесняя даже их собственную волю, обращая их в божественных зверей и возвращая человеческий облик.       Со стыдом Сяо подумал и том, что власть Мастера не ограничивалась телом — но и душа, и разум всех Якш и Адептов принадлежали ему; по крайней мере, из того, что он мог наблюдать.       По крайней мере, душа и разум одного строго определенного Якши.       — Спасибо, — тихо сказал Сяо; Мастер засмеялся — и горы засмеялись вместе с ним, каждым камнем, каждой трещиной в своем нутре.       — Не за что, — ответил он так же тихо — а может быть, и не он вовсе, а скалы ответили за него. — У меня тоже были проблемы с контролем облика — два или три тысячелетия назад. Признаться честно, я не стыдился этого — и тебе не стоит — я просто не придавал этому значения. Сложно сосредотачиваться на таких мелочах как, например, — Мастер задумался; Сяо смотрел на него завороженно и совсем капельку неверяще — чтобы у него и что-то не получалось? — Например, появляющийся и исчезающий хвост.       Сяо едва не подпрыгнул: золотая пушистая кисточка мягко коснулась его ступни, согревая, слегка подрагивая — со сдержанной игривостью и озорством. Когда он поднял глаза на Мастера — тот подмигнул, и на какую-то долю секунды его глаза стали непроглядно-чёрными, с ярким всполохом вытянутого зрачка. Всего лишь на крошечное мгновение — но Сяо пробрало до самых костей.       — А ещё? — сказал Сяо быстро; быстрее, чем успел подумать о своих словах. — Например?       Мастер помолчал.       Задумчиво провёл ладонью по волосам, зачёсывая чёлку назад — Сяо успел заметить заострившиеся ногти, не ставшие до конца когтями — и обмер.       Из-под пальцев Мастера, тускло поблескивая искрами элементальной энергии, появлялись витые, тонкие рога, словно венец победителя или императорская корона обрамлявшие его голову.       — Бесполезное украшение, — Мастер потер непривычно открытый высокий лоб основанием ладони. — Они слишком хрупкие и чувствительные для сражений. Да и надевать с ними головные уборы — та ещё…       Сяо, почти не слушая, дурея от собственной наглости, чувствуя, как заполошенно бьётся в горле сердце — и метафора с пойманной пташкой была весьма иронична в его случае, но донельзя правдива — просто протянул руку.       Просто пропустил через пальцы тонкие прядки.       Просто прикоснулся к рогам.       Мастер замолк на полуслове, но не отстранился.       Они взаправду оказались очень-очень хрупкими — по крайней мере, на ощупь: Сяо трогал их самыми-самыми кончиками пальцев, боясь навредить, сломать, попрать своими грубыми руками копейщика — такими же, как у Мастера — да даже неосторожно вздохнуть. Почему-то они были тёплые — будто под тонкой оболочкой была вовсе не кость, а что-то живое, мягкое, нежное, пульсирующее током крови.       — Смелее, — сказал Мастер; голос его стал низким, с лёгкой хрипотцой — таким рокочущим, будто в его груди прямо сейчас грохотал камнепад.       И Сяо почувствовал, как от этого простого, короткого слова по его спине прокатилась мелкая дрожь.       Он гладит подушечками — каждую зазубрину, каждый выступ; прослеживал линию до места, где рог разветвлялся на два изящных завитка, светлеющих к кончику, и обратно, почти касаясь кожи головы. На верхнем — след от трещины, неровный и почти заживший; Сяо обвёл его, и ему показалось, что он сам почувствовал эту боль.       Мастер глухо хмыкнул — и вдруг издал короткий, утробный звук, больше всего на свете напоминающий звериное мурлыканье. ***       Где бы ты ни находился, куда бы ты ни пошёл — в каждом уголке Ли Юэ был слышен пугающий, пробирающий до мурашек шёпот гор; скалы переговаривались между собою, склонив друг к другу острые пики, грохоча камнями под плотными, гранитными шкурами. Их кровью были чистые родники, бьющие где-то в недрах, опадающие фонтанами и разбивающиеся на тысячи стеклянных брызг; их сердцами были ценные руды, серебряные жилы и вкрапления полуночного нефрита, слабо светящиеся в кромешной темноте. Тихое, робкое эхо их разговоров гуляло под подвесными мостами каменного леса Хуагуан, докатываясь до Заоблачного предела и всё дальше, дальше, пока не уходило в бесконечное синее море шорохом песка.       Когда солнце, утомлённое своей долгой дорогой по небу, ложилось средь голых вершин и каменистых ущелий, туманы укрывали его плотным одеялом, а горы начинали свой рассказ. В холодном, сладком воздухе, под бубенцово звенящим светом звёзд звучали непонятные людям тысячелетние сказки, забытые легенды. Горы воскрешали для солнца времена, когда не было ни архонтов, ни людей; горы доставали из-под своих неподъёмных тел погребённые города, будто украшения из драгоценной шкатулки, предлагая солнцу полюбоваться ими — их потрескавшимися стенами, расколотыми статуями и обвалившимися фасадами с облетевшей позолотой.       Но сегодня в их шёпоте солнце услышало новую сказку — сказку о спрятанном от взоров смертных Яшмовом дворце, где стены — чистейший янтарь, впитавший его лучи и отдающий их по вечерам, льющий свет, словно мёд; где нет лестниц, ибо каждый из его обитателей может ступать по воздуху, как по земле, и где нет окон и дверей, ибо высокие, воздушные арки с затейливой резьбой заменяют их. До камней его не доберутся ни кровь, ни прах, и башни его не укроют дым и смог, и нет там места войне — зато есть место бесконечному множеству террас и балкончиков. И вот, на одной из его террас, однажды встретились златокрылый король и дракон — и солнце заснуло, трепетно и внимательно вслушиваясь в их историю.       А Сяо, к сожалению, не услышал эту сказку — но только потому, что сам оказался непосредственным её участником.