Young & beautiful

      — Вот! Вот так идеально!       Хёнджин устраивает возлюбленного на диване, перекладывая его руки как кукольные, дабы уложить Минхо в нужную для новой картины позу.       Лежавший мужчина невероятной красоты мог бы запросто своим лицом составить конкуренцию Нарциссу, а телом самому Апполону. По-крайней мере его самый любимый художник и творец прекрасного – Хван Хёнджин, говорил и искренне верил что это так.       — А что если... — Хван уже стоит за мольбертом и щурится до превращения глаз в тонюсенькие линии. С абсолютно серьезным лицом он подходит к дивану, будто хочет снова переложить какую-то подушку на пару сантиметров вправо или поправить какую-то прядь угольно черных мягких волос чтобы те, не выбивались из его идеала. Однако рука тянется совсем не к подушкам или волосам, а к простыне, которая была единственным что сейчас прикрывало обнажённого натурщика. Минхо привык, всё же без этого никуда, кусок ткани не ляжет идеально сам и поправлять его периодически приходится, но спустя мгновение он чувствует как холодные тонкие пальцы оказываются под простыней.       — Хван Хёнджин – придурок! — Кричит Ли, когда в очередной раз попадает в ловушку: опять дурачится, наглец. Блондин вцепился пальцами в чужой торс и не то щекотал, не то просто щупал. Минхо пинается и задыхается от смеха, но всё это бесполезно, когда тебя берут в захват полностью: и ноги, усаживаясь на колени, и руки, прижимая их своими к спинке дивана.       — Ай-ай-ай... Двадцать девять лет и это вся ваша серьезность, Хван Хёнджин? — даже в таком положении ухмыляется и язвит старший, пока лицо оседлавшего его колени юноши чуть ли не рвется от хитрющей до ужаса улыбки.       — Прекрати называть меня по фамилии.       — И что же вы мне сделаете, Господин Хван? — продолжает дразниться.       — Ночью узнаешь, а сейчас позируй, а не соблазняй меня, падлюга. — наигранно возмущается Хенджин и встает с чужих колен, укладывая их владельца обратно в нужную позу и накрывая того простынью с головой, все ещё издевается.       Младший возвращается за свое рабочее место и это означает, что теперь Ли практически наедине с самим собой и своими мыслями. Этот светловолосый парень и вправду настоящий клишированный художник — ничего не видит и не слышит как начнет работу. Да и вообще дело натурщика по-сути быть декорацией: до безумия красивой, вдохновляющей музой, но не живой. Декорации не разговаривают, не двигаются, не дышат. Одно неловкое движение и всё потеряно. Хёнджин никогда не разозлится из-за такого, но видеть как он тяжело вздыхает, когда Минхо двинется хоть чуть-чуть и уже порушит какую-то его идиллию, было неприятно, всё же расстраивать любимого человека даже в таких вещах это последнее что хочет кто-либо. К счастью Ли привык к этому всему. К молчанию по несколько часов, бесконечному рассматриванию стены, потолка или даже пола, как повезет. Единственное к чему он, кажется, всё ещё не привык, это Хваново до ужаса привлекательное лицо, когда он так увлечен своим любимым делом.       Нет, так и не привык за семь лет.

***

      Их история берёт начало из далёких студенческих лет, когда двадцатидвухлетний Хёнджин учился на графического дизайнера, находя это наиболее прибыльным вариантом работы связанной с его любимым делом, а Минхо подрабатывал в кофейне недалеко от места учебы младшего. Хван жить не мог без американо со льдом перед занятиями (на что тратил за месяц чуть ли не четверть всего своего бюджета), а Ли, хоть и знающий толк в кофе, не переносил хоть что-то, что было не таким сладким как раф или хотя бы латте с двумя ложками сахара. Он и сам был похож на сахарок, будто чуть что и он растворится или расплавится в карамель, под цвет его волос. Со временем карамельный оттенок совсем перестал радовать глаз, ведь из-за не лучшей генетики седина начала проявляться уже на двадцать седьмом году жизни и каждый раз пытаясь её скрыть, Минхо брал краску всё темнее, пока не дошло до иссиня-черного, которому он не изменяет уже года два.       Хёнджин же уже тогда отращивал волосы, однако такой длиной как сейчас похвастаться не мог — не позволял крохотный хвостик на затылке, что еле-еле завязывался. На студенческий бюджет было бы слишком сложно поддерживать хороший блонд и не превращать волосы в мочалку, так что и привычных высветленных волос тогда не было. Встретились бы они сейчас с теми кем были в юношестве совсем бы не узнали друг друга. Прямо как в самый первый день.

***

      — Так... — Минхо вытирает руки об фартук и пытается разобраться кому он только что приготовил холодный американо. Перед ним сидят два человека и он как-то додумался не сразу поставить напиток посетителю, а приготовить сразу два и только потом их отдать. И тут задачка: Два кофе — американо со льдом и эспрессо; два человека — милашка-старшеклассница и парень, предположительно ровесник ему самому. Минхо не был заложником стереотипов, ни разу, но проблема в том, что большинство людей придерживаются их, и девушки берут какие-то напитки поинтересней, в то время как мужчины являются основной частью тех самых людей, кто приходит в кофейню и не говорит ничего кроме: “Кофе.”       Посчитав, что это тот самый случай, Минхо, молясь всему кому можно и нельзя, поставил девушке прозрачный пластиковый стаканчик, а юноше маленькую теплую чашечку. Натянув улыбку почти до боли щёк, он выпрямил спину и наблюдал за реакцией гостей.       Девушка всё ещё не отрывала взгляд от телефона и пока даже не обратила внимание на готовый заказ, а вот парень уже прекратил рыться в сумке, в которой бьющиеся о друг друга карандаши издавали характерный звук, и посмотрел на барную стойку. На его лице тут же показалось полное непонимание ситуации смешивающееся с неловкостью. Студент нелепо улыбнулся и почесав затылок обратился к бариста.       — Простите, а можно поменять заказ? Кажется, я спросонья заказал что-то не то...       Минхо в панике забирает кружку, извиняясь сотни раз, и проделывает то же с заказом девушки, пока она не заметила ошибку.       — А давайте вы моё имя на стаканчике запишите, так запоминается легче — кричит Хван парню за барной стойкой, дабы тот точно услышал его сквозь шум кофемашины. Тот подмечает, что идея это и впрямь неплохая, однако, не найдя маркера, оставляет пластиковый стакан чистым. «И так уж запомню.»       Парень получает наконец свой заказ и дует губы, походя на уточку из мультфильма. Из надутой от переполненности рабочими материалами сумки показывается маркер, и парой взмахов, явно отточенной руки, на стаканчике вырисовывается “Хван Хёнджин”. Сегодня он вышел пораньше и спешить некуда, так что гость допивает напиток прямо за барной стойкой, оставляя стаканчик бариста, со словами: “Надеюсь вы меня запомните”

***

      И Минхо запомнил. Только так перестарался в запоминании, что не переставал помнить о нём все часы между утренними посещениями кофейни тем самым Хван Хёнджином. Так перестарался, что в ноябре осознал что влюблен в него по уши; что январе признался ему в любви; в феврале впервые на себе почувствовал что такое конфетно-букетный период; в апреле заметил как постепенно его квартира начала обрастать вещами, которые явно ему не принадлежали, но и чужими назвать он их не мог. А в июне началась их совместная жизнь: с пробуждением в одной кровати, с готовкой завтрака на двоих, просмотром дурных мелодрам по вечерам и бесконечными тирадами Хвана о том, что тот готов рисовать своего возлюбленного десятками лет. И возможно он об этом не врал, ведь первый десяток заканчивается всего через два с половиной года.       Года и вправду идут, а Хёнджин не перестает восхищаться красотой старшего, но ведь каждому из нас в голову закрадывались те мысли, от которых очень тяжело избавиться просто потому что тебе все твердят об обратном.       Особенно когда ты играешь роль чьей-то музы.        Особенно если это художник.       Да, Минхо безумно переживал, что перестанет вдохновлять любимого, ведь когда тот терял какую-либо мотивацию писать, именно портреты Ли вытягивали его из этого состояния, и, понимая какое влияние на Хёнджина он оказывает, Хо безумно боялся потери своей красоты. Как жаль, что он и не думал, что вдохновение это не о красоте — что красота это лишь компонент комплекса тех вещей, что вдохновляли художника.

***

      Уже час взгляд Минхо устремлён на сосредоточенное лицо художника, заботливо вырисовывающего каждую крохотную деталь, но кажется только сейчас старший смотрит наконец именно на него, а не куда-то сквозь, погружённый в свои переживания. Слегка хриплым от долгого молчания голосом, он разрывает гробовую тишину.       — Хёнджин, — тот откликается не отрываясь от работы — А ты будешь любить меня когда я уже не смогу быть твоей музой?       Хван удивленно поднимает брови, но всё ещё не отрывает глаз от холста.       — Почему ты решил, что не сможешь меня вдохновлять?       Минхо закусил губу — признаваться в подобных вещах всегда трудно.       — Я уже не миленький двадцатилетний бариста, на которого легко можно запасть.       — Именно. Так в чём проблема? — Хёнджин говорит легко и словно не улавливает связи между репликами Ли.       — В этом и проблема. — Старший будто сейчас расплачется. Тяжело признаваться в том, что ты не уверен в себе и своей нужности аж до слёз, особенно когда ты взрослый и, казалось бы, состоявшийся человек, которому такие мысли даже на секунду закрадываться в голову не должны, не то что царапать её изнутри бесконечными вопросами о том, достоин ли ты вообще всего этого.       — Я уже не взрослею, милый, я старею. Я теряю свою красоту как и молодость, способен ли буду я быть твоим вдохновением, будучи неопрятным и вечно уставшим мужчиной за тридцать?       Младший выглядывает из-за мольберта и Хо видит его до ужаса обеспокоенный вид. Он смотрит кошачьими глазами, будто хозяину плохо и он пришел тереться об его ноги, дабы поддержать. Кото-художник встаёт со стула и подходит к всё ещё лежащему на диване парню.       — Откуда только у тебя такие мысли, кошмар...       Хёнджин дует губы и накрывает Ли простынёй до самых плеч, хотя должна она была лишь прикрывать пах и часть бёдер. Словно заботливая мама-кошка, он укутывает Минхо во всё что было на диване, превращая того в длинный грустный свёрток из простыни и пледа.       — А теперь послушай, — Хван чмокает в нос, прежде чем начать свою лекцию. — Я люблю всё что в тебе есть, каждую деталь. И твою седину, и твою неопрятность, и даже твою "старость", хоть и на мой взгляд тридцатник это вообще не повод думать о ней.       Минхо смотрит прямо в глаза, старается запомнить каждое слово.       — Для меня нет ничего прекрасней, чем лично видеть как ты меняешься. Это даёт мне понять, что я тоже часть твоей жизни, что я в ней давно, что я прохожу это с тобой.       О нет, у старшего глаза на мокром месте. Хёнджин не может этого игнорировать, и убирая черную прядь волос с чужого лица, поглаживает большими пальцами его щеку, почти под самым глазом, будто уже готовясь вытирать слёзы, но продолжает.       — И более того, для меня ты сейчас, ты какой ты есть, в три тысячи раз красивей любых моделей всего мира, и поверь, так будет и через пять лет, и через десять, и через двадцать. — Он улыбается, смотря на лежащего и уже плачущего натурщика, завершая свою "оду".       — Потому что твоя красота не снаружи.       Минхо привстаёт опираясь на локти и бросается с объятиями на шею сидящего на корточках перед диваном блондина. Тот сначала слегка теряет равновесие, однако удерживается на ногах, вцепившись в голую спину ответными объятиями.       Всё что младший слышит это шмыганье носом в его плечо и попытки Хо восстановить дыхание, пока тот наконец почти успешно с этим справляется.       — Это ты меня сейчас страшным то есть назвал, да? — лисья натура Минхо наконец вернулась на своё законное место. Издеваться над Хёнджином возможно его жизненная цель. Он снова хитро улыбается, пока его вновь не начинают щекотать до коли в груди.       — Если и так, то считай что у меня кинк на старикашек! — визжит Хван, "нападая" на Минхо, чтобы продолжить то, до чего они так и не дошли перед началом работы.       — Тогда я тряхну стариной как следует, извращенец! — отвечает Хо расстёгивая пуговицы Хвановой рубашки.       Быть может большего им и не надо.