Лишь во сне

Холодные стены пустой квартиры давили на плечи Антона, заставляя невольно сжиматься под одеялом, вызывая желание не появляться здесь больше никогда. Фальшивый икеевский «уют» не создавал никаких приятных эмоций. В общежитие и то было комфортнее. В его комнате было комфортнее: теплее, светлее, ничего не навивало отчаяния, не было повисшей тоски и теперь уже вечного молчания в воздухе. Все дни смешались в один тягучий ком, прохлада забиралась внутрь, дотрагиваясь своими холодными и когтистыми пальцами до сердца и сильно сжимая, надавливая ногтями. Было очень больно. Антону было плохо. Люди проходили мимо, им всё равно на его горе, им все равно на его потерю. Так было всегда, но сейчас ощущается особенно остро. Он один. Теперь он снова один. «С ним умер я. Морально, не физически. К сожалению, не физически.» «Без Олежи плохо.» Мысли пулей в висок. Нет, нельзя так. Он... он бы расстроился, увидев Антона таким погасшим. Хотелось вернуть регулярные встречи, мягкие и прохладные пальцы на своём лице, что старательно стирали помаду с лица Дипломатора, обсуждения одновременно всего и ничего, общие секреты, проведённое время вместе. Их отношения, которые строились на «работе» переросли в это. И Антону это не могло не нравиться. Сейчас же хотелось ударить себя за каждое «сегодня никак, прости. Снова много дел». Знал же, что пожалеет. Знал и все равно не мог. Да и вообще, какой же он герой, раз не смог спасти его? Парень откидывает в сторону одеяло — уснуть сегодня, кажется, не получится, хотя очень хотелось увидеться с ним во сне. В последнее время только это и заставляло ложиться в холодную постель, что, казалось, даже с теплом тела Антона не грелась. Вся квартира была холодной, будто зимой без отопления, и это чувствовалось намного больнее, нежели раньше. Сейчас бы уехать куда-нибудь, да не может — уже выпил. Вспомнив про алкоголь, Антон, оперевшись о локти, встал, оглядываясь. Ничего нового, все та же пустая и тёмная комната, свет исходит лишь от луны из окна, дует холодный ветер сквозняком. Он готов был пичкать себя снотворным — лишь бы уснуть. В принципе, это он и делал. потянувшись за пузырьком на тумбочке и стаканом воды, быстро закидывает в себя пару таблеток. Хотя ему советовали не мешать снотворное с виски, но сейчас было как-то не до этого. Хотелось спать. Нет, нужно было уснуть, нужно было увидеть его. ∙ ∙ ∙ Олежа неимоверно скучал. Нет, конечно, с Димой было весело, даже иногда слишком, но так не хватало его... Хотелось увидеться, поговорить обо всем, обнять, признаться все-таки. Но это конец. Конец его жизни. На надгробном кресте красуется «29.10.1998 - 19.06.2020». В сочетание с «Душнов Олегсей Михайлович» сверху выглядит еще некомфортнее и страшнее. Олежа не тупой, далеко не тупой и весьма любопытный. Он не совсем понял как попал в сон Димы. Там он был лишь где-то рядом, наблюдал, с самим Побрацким не взаимодействовал. Просто потому что не знал что происходит. Стоял и непонимающе хлопал ресницами. В тот день он не спал примерно сутки, как-то не получалось. Хотя это забавно — даже будучи мёртвым не всегда высыпается. Тогда, перед тем как уснуть, Олежа очень много думал про Диму, будто разбирая его в своей голове. Привычное дело для него, казалось бы, но Душнов каким-то образом смог внедриться в сон друга. Это относительно невозможно, но позже он сумел заметить некоторую закономерность, когда в раз пятый оказывался внутри сновидений Шашлыка. Это что-то эмферное, то, чего простыми словами объяснить невозможно. Ощущения, которые никак не передать кому-либо дословно. Если честно, Олежа и сам не до конца понимал как это работает. Но раз уж сумел привыкнуть к тому, что летать умеет, то и в этом ничего необыкновенного нет, правда ведь? Как-то он захотел попробовать провернуть подобное с Антоном, но вышло отнюдь не с первого раза. То ли потому что тот не спал и, соответственно, снов не видел, или потому что у Олежы это просто не получалось. Но Душнов сдаваться не привык и на третий день попыток у него все вышло. Это чувство было незабываемо, будем откровенны, Олежа был неимоверно рад видеть Антона, говорить с ним и даже, о боги, взаимодействовать с ним! Это казалось чем-то за гранью фантастики. Они будто и не разлучались вовсе. Сны у Антона были серыми и до скуки страшными, но с появлением в них Олежи все стало совсем иначе. Звездочкин ужасно тосковал и появление Душнова во снах затуманили его разум, заставляя желать этого больше, чем чего либо еще. Они смеялись, шутили, даже откровенничали и это не могло не радовать обоих. — Я люблю тебя, — на одном дыхании произнёс парень, предварительно отодвигаясь назад. В этот раз они были в квартире Антона и сидели на диване, разговаривая о каком-то недавно вышедшем кино. Антон его не смотрел, а Олежа старался рассказать так, чтобы его заинтересовать. — Любишь?.. — голос предательски дрогнул. Впервые ораторские навыки покинули его. — Люблю, — очень тихо, но Антон прекрасно его расслышал. — Я… эм, — снова заикается. Он дал себе мысленно подзатыльник за такую оплошность перед Олежей. Было неловко. Очень неловко. — Я.. тоже. Тоже люблю тебя, Олежа, умоляю, прости, что не сказал об этом раньше. Я, оказывается, такой трус, Олеж, потому что понял это слишком... слишком поздно. Звёздочкин проговорил это очень быстро, пытаясь побороть смущение и не прерывать зрительный контакт с Олежей, который округлив свои и без того большие глаза, закрывал заметный румянец рукавом. — Нет... Антон, нет, я тоже виноват, я должен был сказать, но не знал, что.. — он замолчал. Хотелось разреветься от безысходности и смущения. — Всё в порядке, Олеж, — Антон расставил свои руки для объятий и парень быстро схватился за него, чувствуя, что вот-вот заплачет. По правде говоря, Антон тоже был готов плакать. Он не хотел думать о том, что на деле Олежа сейчас гниёт и разлагается под землёй. Он не хотел признавать, что Олежа во снах — лишь плод его воображения. Наверное.