Прошу прощения за то, что сейчас случится

Илькин чувствовала, что потихоньку исцеляется. Когда под пристальным взглядом реабилитолога отказывалась от бокала вина или сигареты. Когда ложилась спать пораньше и действительно засыпала. Когда могла не думать о Толге дольше десяти минут. Реально не думать, а не думать о том, что она «не думала». Наконец, в ней проснулись былые чувства: жажда жизни, стремление к красивым вещам, пейзажам, людям. Желание развиваться, читать, узнавать что-то новое. Илькин радовалась каждой маленькой победе, как большой. Словно она уже выиграла все сражения в этой войне и смогла оставить прошлое в прошлом. Она хвалила себя за успехи. Временно, только временно, рядом с ней не было человека, который мог бы ее поддержать, подбодрить. Она сама для себя стала таким человеком, как была когда-то давно, еще до Толги. Следуя собственным советам, она влюбилась. Влюбилась в саму себя. И все чаще, и все дольше ее взгляд задерживался на замкнутом, молчаливом, сдержанном реабилитологе. На Кенане. Она просто хотела убедиться, заметил ли он ее прогресс? Когда Илькин едва ли не единолично вытаскивала почти заваленный выпуск номера в печать, он смотрел на нее восхищенно. Когда она расспрашивала его о прошлом или пыталась выведать, что он за человек, — смотрел устало. Когда она мучилась на вечеринке-сюрпризе от шума и всеобщего внимания — смотрел понимающе. Ее вообще пугало, насколько хорошо он ее изучил. Илькин отдавала себе отчет, что это часть его работы, что без этого не выйдет хорошей реабилитации, и прежде, до нее, Кенан так же прекрасно справлялся и с другими своими клиентами… Но у нее почему-то создавалось впечатление, что она для него особенная. Возможно, ей просто хотелось так думать. Иногда Илькин злилась на себя за то, что начинает повторять те же ошибки, что делала и с Толгой. В своем стремлении побольше разведать о Кенане она узнавала дурацкую жажду контроля, желание быть в курсе всего, обладать наиболее полной информацией, чтобы создавать иллюзию того, что это ты владеешь ситуацией, а не она — тобой. Она старалась выдохнуть и отпустить поводья, но ничего не могла с собой поделать. Как только человек завладевал ее вниманием настолько, что она хотела поближе узнать его — все. На этом ее самообладание заканчивалось, и она всеми правдами и неправдами старалась влезть ему под кожу. — Дура, остановись! — увещевала Илькин саму себя. — Все закончится так же, как с Толгой! Но ведь Кенан — не Толга, — возражала она тут же. — В нем нет этого неуемного голода к вниманию публики, нет желания всем нравится, для всех быть звездой и супергероем. Ах, кажется, она была бы совсем не прочь, чтобы Кенан стремился понравиться лишь ей одной. Он вовсе не казался поверхностным, охочим до сиюминутных развлечений, пустым. Наоборот. Кенан был словно… даже не книга, нет. А многотомник. Илькин чувствовала, что в жизни этого человека скрыто столько загадочных страниц, что она замучается их листать. А, может, ну его? Может и не стоит во все это влезать? Но разумные вопросы внутреннего голоса разбивались о деятельную натуру Илькин, ее природное любопытство и беспрерывное разглагольствование Бурчин о том, какой Кенан симпатичный, какие у него бицепсы, талия и маленькая, аккуратная попка. — Почему она должна быть обязательно маленькая и аккуратная? — заливаясь смехом, спрашивала Илькин. — Потому что! — со знанием дела отвечала Бурчин. — Запомни, у мужчины не должно быть огромной задницы, словно он троих родил! Маленькая и аккуратная! Маленькая и аккуратная! Когда на выходе из торгового центра Илькин увидела окруженного репортерами Толгу, с ней чуть паническая атака не приключилась. Она только и могла что плакать, трястись от бессилия и хватать ртом утекающий из легких кислород. Кенан смог быстро оценить обстановку и понять, что случилось. Он велел ей дышать, велел смотреть на него, и Илькин послушно дышала и смотрела. Нет, она не видела перед собой его лицо, глаза, нос, губы… Все, что она могла видеть, был Толга, в белой рубашке, улыбающийся, с взъерошенными волосами, радостно что-то отвечающий прессе. Наверное, опять рассказывал про свой спектакль, он с ним как с ребенком малым носился… Кенан усадил ее в машину, дал воды, разговаривал с ней, пытаясь вывести из сомнамбулического состояния, и Илькин начала кивать, отвечать, реагировать на внешние раздражители. Самое страшное было позади. И она снова начала опутывать своими смертоносными щупальцами ни о чем не подозревающую жертву. Сначала вытащила Кенана на прогулку на лодке, затем заставила принимать пищу вместе с ней, и, как итог, он занял одну из пустующих комнат в огромном холостяцком жилище Илькин. Она не могла по-другому, ей нужен был полный контроль над этим человеком. Она хотела держать Кенана близко, чтобы знать все его мысли, желания и переживания. Как когда-то поступала с Толгой… Нет, Кенан не давал ей никаких обещаний, он вообще мало говорил — коротко и по сути. Не клялся никогда не отказываться от нее. И вообще, театральные, напыщенные фразы, будто только что произнесенные героем телесериала, были не в его духе. И только слова, сказанные им на лодке, не выходили у Илькин из головы. Интересно, как он говорит о своей симпатии, как признается в любви, какие речевые обороты использует? Суждено ли ей когда-либо узнать это? Что, если только загадочность и немногословность привлекают ее в Кенане? Однажды Илькин проснулась от неспешного, но уверенного прикосновения. Кто-то провел ладонью по ее ступне, лодыжке, вверх, к бедру. Она открыла глаза. Кенан нависал над ней, обнаженный по пояс, улыбаясь светлой, слегка смущенной улыбкой. — Прошу прощения, — произнес он. — За что? — чуть слышно спросила Илькин. — За то, что сейчас случится. А затем он поцеловал ее в губы. От неожиданности она замерла с распахнутыми глазами, и ее самолюбие приятно пощекотало то, что во время поцелуя Кенан глаза закрыл. Медленно — с толком, с чувством, с расстановкой — он переключился с ее губ на шею, плечи, ключицы. Илькин даже не удивилась всему происходящему, просто наслаждалась его ласками, его телом, его руками. Это было неимоверно приятно, словно за сплошной черной полосой в ее жизни вдруг пробился слабый, но яркий лучик света. Бретели кружевной сорочки опасно сползли с плеч, открывая для поцелуев Кенана и без того полуобнаженную грудь Илькин. Назад дороги не было. Она сладко потянулась от ощущения неимоверной неги во всем теле и вдруг… проснулась. Оказалось, что она задремала на диване в гостиной. И вовсе не в сорочке, а в длинной домашней футболке. А Кенан замер над ней, полностью одетый, с пледом в руках. — Вы заснули, вот я и решил… — нерешительно теребя плед длинными пальцами, начал он объяснять. — Укрыть вас. Илькин не проронила ни слова, и только смотрела на него, не отрывая взгляда. Ее поразил собственный сон. Неужели фокус ее внимания настолько сдвинулся с Толги на Кенана, что она на полном серьезе мечтала о подобном? Как же ей нравились во сне его прикосновения, хоть они и были далеки от реальности, но ощущались совсем как настоящие. — Спасибо, — наконец смогла выговорить она, натягивая плед почти до самого подбородка. Кенан бросил на нее испытующий долгий взгляд, под которым хотелось съежиться еще больше, стать невидимой, несуществующей. Вот бы она стала прежней Илькин: дерзкой, раскрепощенной, уверенной в себе. Она бы схватила его за ворот кофты, притянула к себе, впилась жадным поцелуем в губы и заставила делать все, что ей заблагорассудится. А эта, нынешняя Илькин, сломленная, готовая плакать от одного только вида Толги, сомневающаяся… разве могла она так поступить? — Спокойной ночи, госпожа Илькин, — произнес Кенан тихо и погасил свет. Нет, на самом деле, он его зажег, но ему только предстояло это узнать. Всему свое время.