истина в вине

Ящик белого вина в маленькую съемную квартирку Верховенского, которая посещалась исключительно «нашими» и исключительно для обсуждения общего дела, которое абсолютно всегда заканчивалось весельем молодых людей, притащил молоденький офицерик, только вступивший в общество, с крайне довольным видом. По всей видимости, он ожидал к себе более дружеского отношения в коллективе после столь щедрого, на его собственный взгляд, подарка, но только вот его ожидания разбились в пух и прах, когда Петр Степанович, принимая ящик из его рук, чуть нахмурил тонкие светлые брови, тихим, каким-то наставническим голосом шепнул ему о том, что у революционера не может быть никаких отношений, даже дружеских. Молодой человек часто любил напоминать своим коллегам по цеху о том, что революционер — это человек обреченный, который живет только во имя общего дела и ничего более. Чего уж там, Верховенский написал даже своеобразный свод правил, а по другому говоря, «Катехизис Революционера», который никто и никогда не смел еще оспаривать, да и не думал, кажется. Петр Степанович был мечтателем, самым настоящим и прекрасным, который если и выдумал себе что-то, то уже никто не заставит его передумать. Об этом думали все члены общества, но вслух отчего-то никто не говорил, а если это и было произнесено, то шепотом и за спиной самого объекта обсуждения, на что говоривший получал лишь утвердительный кивок и переключал тему разговора. От греха подальше. Эта политика Петра Степановича нравилась не многим, но он, как основатель и, по его собственным словам, агент Интернационала, уж очень любил угрожать своим статусом, чтобы уж точно никто не мог оспорить суждение об идеи революции. Хотя желающие были, даже достаточно большое количество, но Верховенский либо не обращал внимания, либо действительно верил в то, что его люди преданы, как псы, и не выдадут его замыслы даже под страхом смерти, не говоря про ссылку или каторгу. Верховенского, пожалуй, если не боялись, то точно опасались все. Но всегда, в любой ситуации у этого обобщающего «все» есть исключение, коим и являлся Николай Ставрогин, который если и посещал собрания, то с отличительной редкостью, без проявления инициативы, чем порядком раздражало многих. Мужчину куда более интересовала выпивка, а один раз Пётр Степанович даже посмел прилюдно выразить свои подозрения о том, что Николай принадлежит к обществу содома, за что потом, естественно, долго извинялся и оправдывался. Вообще, Верховенский, кажется, от Ставрогина чертовски сильно зависел, точнее… Не от самого Николая, конечно, а от образа, который он сам себе и придумал, глядя на то, как выходец из дворянского сословия прожигает жизнь в грязных кабаках и публичных домах. Русский барич выглядел донельзя смешно в таких местах; один только его вид выдавал всё дворянское происхождение, даже в таких условиях, в которые он сам себя опустил, мужчина не лишился самолюбия и гордыни. Какой бы праздный не выдавался вечер, он всегда идеален во всём, в одном своём виде, даже во взгляде читалось это надменное самолюбие; пьяные смазанные движения не были лишены шарма. Такой бриллиант на фоне грязной жизни не может не вдохновлять, не может не стать образом. Бутылки открываются с характерным хлопком пробки, которую высвободили из-под давления стеклянного горлышка. В комнате больше не будет разговоров о монархии, о свержении, о свободе… Теперь только пьяные сплетни о том, в каком публичном доме лучше отдохнуть, какой трактир дешевле и каким пистолетом лучше стрелять при участии в дуэли. Алкоголь льётся по бокалам, даже Петр Степанович, который пил редко, пригубил из бокала глоток, а затем резко поморщился. Сухое белое вино неприятно вязало и скребло язык, ошпаривая горло, будто кусаешь зелёную хурму, а потом еще и приходится её глотать. Оно совсем не такое, как то, которое революционер любил — красное, с ярким вкусом винограда, который перетекал в кислинку тогда, когда алкоголь уже попадал в желудок, оставляя на рецепторах раскрывающийся след. Верховенский бокал в руках покрутил, пытаясь рассмотреть цвет содержимого в нем напитка, но ему его определить так и не удалось. Такое поведение не укрылось от Николая, который наблюдал за сценой с легкой надменностью в глазах, приподнимая брови, будто бы ожидая, что еще выкинет Pierre на этот раз. Для него самого вкус у алкоголя пропал ещё давным давно, как и у всего остального. От вина осталось только слабое осознание, что напиток помогает перекрыть разум, остановить мысли и отключить тот противный внутренний голос, который всё шепчет-шепчет-шепчет… И всё об этом. Ставрогин легким движением поднимается с кресла, хватая приставленную к ручке трость чуть ниже металлического набалдашника с причудливым узором, которого до этого момента Николай либо не замечал, либо действительно верил, что эта гравировка ему чудится. Деревянный материал приятно лежал в ладони, а через секунду с громким стуком наконечник этой самой трости опустился на пол рядом с Верховенский, вздрогнувшим от резкого звука за спиной. Nicolas засмеялся, истерично и дико, будто Петр Степанович напомнил ему какой-то анекдот. Смех вырывался из самых легких, бурлящей волной прошелся по бронхам, а только потом попал к связкам, вырываясь из обветренных губ. Светлые брови молодого человека изогнулись к переносице, образовывая, если не обиженное выражение лица, то точно жалостливо-возмущенное. Он даже открыл было рот, чтобы сказать подошедшему что-то, что должно было бы заставить почувствовать себя виноватым, но заговорить ему не дали. — А что, Верховенский, вы призываете народ к пьянству и духовному разложению, а сами-то, - Николай кивает на бокал в чужих тонких пальцах, а затем строит такую мину, будто он только что лимон съел, видимо, пытаясь реализовать недавнюю эмоцию, которая проскочила на лице заговорщика, — Не можете даже вина выпить, как ребенок. — Почему же не могу, - Петр торопливо оглядывается по сторонам, взмахивая рукой так, что остатки алкоголя едва ли не расплескиваются на пол, — Давайте же выпьем с вами. Я, может, не хочу один пить, а с вами, - Верховенский своей бледной рукой, дрожащей от прилива энергии, хватает со стола откупоренную бутылку, наполняя свой, а затем и бокал Николая Всеволодовича до самых краев, — С вами очень даже выпью. Ставрогин на такую готовность еще раз испить вино только слегка улыбается краями губ. Петр Степанович действительно на собачонку походит, такую, какая всё сделает по одному только жесту хозяина. Мужчина свободной от бокала ладонью упирается на трость, другой аккуратно сжимая ножку бокала, делая небольшой выпад кистью вперед, приглашая своего собеседника совершить аналогичное действие. — Выпьем же за… — За общее дело, за революцию, - Pierre не даёт договорить Николаю, с готовностью сталкивая свой бокал с чужим, торопливо метая бисер своих слов, перебирая то, за что же они пьют. Он даже замолчал на мгновение, прежде чем воодушевленно выдохнуть, обнажая ряд белоснежных зубов, — За идею, за вас! Ставрогин даже не спорит, а только с согласием кивает. Что ж, за него, так за него. Звон дешевого стекла разносится по помещению и сразу же тонет в гуле чужих пьяных голосов. Николай бокал подносит ко рту, неторопливо попивая алкоголь, в то время как Петр Степанович опрокидывает в себя вино залпом, даже не скрывая того, как через секунду он вновь морщится от горечи на языке. Сегодня он пьёт за революции, за свою идею, за своего идола, которому скоро останется только корону на голову опустить. За таким пойдёт народ, Верховенский в этом уверен. За таким нельзя не пойти, за такого нельзя не пить, пусть даже вино и белое.