1947

      Отец болеет так долго, что Мэй уже даже не надеется, что он выберется. У них нет больше денег на лекарства, да и самих лекарств в Токио не найти. Аптеки в их районе закрываются одна за другой: у людей нет денег. Бедняки умирают прямо на улице. Однажды она присоединится к ним.       Мэй не знает, как они пережили зиму. Отец улыбается невпопад, всё ещё вспоминает, что у них в подвале лежит несколько ящиков золота. Так он называет свои флаконы с парфюмом. Он до сих пор свято верит, что императорская хризантема, выгравированная на них, его спасёт. От его улыбки Мэй становится неловко. Она не знает, как сказать ему, что его мир лежит прахом под ногами новой Японии.       Раз в месяц отец достаёт из шкафа свой китель. Любовно оглядывает его, приглаживает погоны вице-адмирала и верит, до сих пор верит, что наденет его снова.       — Нам нужно совсем немного времени, Мэй. Мы обязательно вернёмся. Помни, твоя тётя всё ещё сидит на троне.       Мэй выдыхает осколки стекла, скопившиеся внутри, и прикусывает губу, снова латая заношенное кимоно. Она больше не верит отцу. Она вообще больше никому не верит. На улице вступает в своё царство весна, и Мэй знает, как пережить ближайшие полгода. О зиме она старается не думать.       Каждое утро она выходит на улицу искать работу. Ей сложно: она ничего не умеет. В старой Японии она сейчас была бы замужем, нянчила бы детей и танцевала для мужа. Мэй трясёт головой, прогоняя дурацкие мысли: старой Японии больше нет. Для неё она умерла ещё в сорок пятом, когда Мэй читала похоронку, сообщившую ей, что её жених погиб.       Больше Мэй ничего не ждёт и ни на что не надеется. Она каждый день встаёт утром, выходит на улицу и начинает искать работу.       Её мать учится делать домашнюю работу. Она варит отвратительный рис и моет полы так, что они становятся ещё грязнее. Мэй уверена, что у неё получилось бы ещё хуже, поэтому не позволяет себе осуждать. Ей двадцать пять. Стоит и самой научиться, повторяет себе Мэй. Она глотает переваренный рис каждое утро: больше у них ничего нет.       Она позволяет себе отдохнуть ровно час перед сном, когда на улице уже темно. Это её час, отведенный только ей, и даже ядерная бомба не отняла бы его. Мэй берёт свой старый веер — одну из немногих вещей, что у неё остались — и идёт на улицу. Танцевать.       Она забывает обо всём, когда делает первый шаг. Веер взмывает вверх, старая жизнь принцессы словно возвращается назад. Из земли под ногами не получается циновки, но Мэй всё равно. Она больше не здесь. Она дома, в поместье, и ничего из этого кошмара никогда не происходило.

***

      Толстый начальник цеха смотрит на неё недоверчиво. Мэй ненавидит называть свою фамилию и всегда представляется просто: Мэй.       — Я не беру на работу без опыта, — бурчит он, пытаясь выставить её за дверь. — Мне нужна девчонка, которая быстро научится, а не принцесса.       — Я быстро учусь, — упрямо спорит она.       Это последняя фабрика, и Мэй не знает, куда ещё она может пойти. Даже в деревню теперь не уехать: говорят, на рисовых полях тоже нет работы, даже за еду. Ещё месяц — и Мэй просто умрёт от голода.       — Да что с тобой делать, — нервничает толстяк. — Иди домой, не отвлекай от работы.       — Я не уйду, — повторяет она. — У вас одна вакансия на весь Токио.       — Чёрт с тобой, — он опускает голову. — Но учти. Запорешь деталь — выгоню.       Мэй кивает, в душе поднимается надежда. Ей дают работу. Пусть тут платят гроши, но это работа. Она не может сдержать улыбки, и толстяк сурово хмурится.       — Иди, работать нужно уже сейчас. Меня можешь называть Цай-сан.       Он выходит из своего кабинета, и Мэй послушно следует за ним. Она даже не спрашивает, что за работа, но это и не важно. Главное — что они не умрут. Возможно, ей даже удастся вылечить отца.       В цеху шумно, стучат огромные станки, из которых выходят крохотные детали. Мэй не слышит даже собственных мыслей. Она видит с десяток человек, которые заняты каждый своим делом и не понимает, чем сможет быть полезна здесь.       — Араи-сан! — громогласно кричит Цай-сан, подводя её к мужчине у одного из станков. — Так не пойдёт, переделывай!       Трёхпалый вояка — Мэй сразу замечает выправку — поворачивается к нему, награждая презрительным взглядом, но тут же складывается в глубоком поклоне.       — Виноват, Цай-сан, — отвечает он низким, рокочущим голосом. — Переделаю.       Его глаза. Мэй отчего-то уверена, что у неё такие же глаза. Гордые, независимые. Пока ещё не сломленные. Ещё одна пташка, задержавшаяся в старой Японии. Кем он был, интересно? Офицером?       — Будешь работать здесь, — кричит Цай-сан, теперь уже Мэй. — Чистить детали. Араи-сан покажет, как.       Он уходит, оставляя Мэй один на один со станком и Араи-саном. Ноги подрагивают, и ей до отвратительного страшно.

***

      У Мэй на обед только слипшийся в кашу разваренный рис. Как только станки останавливают, она отходит подальше и садится на лавку. Ей не хочется разговаривать.       Другие девушки грубы и неотесанны. Они обсуждают мужчин и говорят вещи, которые девушкам говорить не должно. Таких непристойностей она не слышала даже от отцовских вояк. Когда мимо проходит Араи-сан, они смеются и предлагают ему себя. Он хмурится и отходит.       Он нравится Мэй. Молчит, не лезет, не вмешивается. Пока Мэй учится работе, Араи-сан аккуратно помогает. В его глазах она видит сочувствие, но не жалость, и эта их одинаковость немного придаёт ей сил.       Мэй знает, что на фабрике он — изгой. И что её ждёт такая же роль, даже если она будет жаться к другим девушкам, а не отходить от них. Араи-сан и она оба отличаются от всех остальных, они слишком другие. Он говорит мало, но Мэй слышит его выговор и готова поспорить, что он из северных дворян.       Она разворачивает свой рис и привычно глотает первый комок. Араи-сан направляется к ней, и Мэй замирает. Ей не хочется говорить. Даже с ним — не хочется.       — Мэй-химе, — произносит он тихо и склоняется в церемонном поклоне.       На вытянутых руках он держит коробочку с кусочком курицы внутри. Мэй не верит своим глазам.       — Это мне? — спрашивает она, не мигая глядя на курицу.       — Вам, Мэй-химе, — говорит он. — Вам нужно поесть.       Мэй принимает у него коробочку и двигается, приглашая его сесть рядом. Она не помнит, когда в последний раз ела мясо.       Курица сухая и пережаренная, но Мэй едва сдерживает счастливые слёзы. Араи-сан разворачивает рядом с ней свой обед и принимается есть. Мэй откусывает кусочек и глотает, почти не жуя, и ей становится страшно. Она боится, что курица закончится прежде, чем она успеет её распробовать.       Следующий кусочек она жуёт до тех пор, пока он не потеряет последние соки. Араи-сан смотрит на неё, и на его мрачном лице появляется тень улыбки.       — Спасибо, — Мэй вдруг вспоминает, что до сих пор не поблагодарила. Ей стыдно за своё поведение: она как зверёк теперь.       Вот что с ней делает проклятая бедность. Если бы рядом был отец, он бы отчитал её, но Мэй справляется с этим сама.       — Пожалуйста, — кивает Араи-сан и возвращается к своему обеду.       — Почему вы угостили меня?       — Не хочу, чтобы детали падали у вас из рук. Вы совсем обессилены, Мэй-химе.       Мэй вдруг понимает: он знает, кто она. Она не представляет, откуда, но он знает. Ей хочется убежать — она всё это время надеялась, что никто из её прошлой жизни никогда её не увидит.       Бежать некуда. Смирившись со своей судьбой, Мэй откусывает ещё немного. Его взгляд — она чувствует его кожей — скользит по ней. Лишь бы только этот взгляд не был похотливым… Лишь бы она не оказалась должна за эту курицу. Мэй не готова расплачиваться телом за еду. Всё ещё не готова.       — Вам нечего бояться, Мэй-химе, — слышит она его вздох. — А мы ведь с вами знакомы. Я был в подчинении у вашего отца, и однажды попал к вам на приём.       Мэй поворачивается, вглядывается в его лицо. Она не узнаёт его лица, но сталкивается с его тёплым, немного восторженным взглядом. Она помнит, до сих пор помнит этот взгляд.       Фабрика исчезает, сменяясь на их особняк. Музыка, традиционные угощения, свечи на стенах — европейский стиль в моде. Араи-сан в капитанском кителе наблюдает за её танцем. Его взгляд, восторженный, горячий, заставляет сердце трепетать, а щёки — вспыхивать. Нет в его глазах ни капли непристойности — только восхищение. Мэй помолвлена, но такое внимание не может ей не льстить.       Араи-сан отводит взгляд, и мир вокруг снова теряет краски. Мэй откусывает кусочек курицы. Сердце сводит тоской по старой Японии, и в груди появляется комок, мешающий дышать. Они никогда не вернутся в тот вечер.