just a little nudge

Длинные, монотонные, утягивающие в непроглядную тоску и нескончаемую рутину стены. Уже придавливающие прогнувшийся затылок. Закатное солнце ненавязчиво, теплым светом бьет в полуоткрытые окно. И его подначивает ветер — продувает своим напором полупустую комнату, играясь со строго белыми шторами, всякими бумажками и темно русыми прядями. В них теперь покоились тонкие, не шибко длинные, прожженные заусенцами пальцы. Только это выдавало владельца. В остальном прилежно мягкие ладони, ногти, постриженные под идеальную форму, а кожа у ногтей расковырена до красноватых следов. Нехотя, выделяются на фоне подзагорелых, но бледноватых от переутомляющей нагрузки рук. Нижняя губа, также несчастно искусанная, истерзанная собственным хозяином, вновь прогибались под зубами. И выпустила истошный вздох. Стрелка на циферблате подобралась и застыла на половине шестого. Ногти врылись в каштановые корни и слегка оттянули, будто бы ради собственного наказания. Все повторяется снова и снова, а ведь он так устал. Всего навсего хотел бы заснуть и пробудиться недели так через две. А, может, не открыть глаза вовсе? Как жаль, что против системы идти нельзя. Старшеклассник вытягивает затекшие от несменяемой позы ноги, разгибает колени, сжимает в ладонях бедра. В голове прокручиваются все незаконченные обязанности и недоспанные за неделю часы. Взбодриться не то что не помогает, а заново тянет в ту же пучину. Мысли взбираются друг на друга, смешиваются и отдаются в затылке колющей мигренью. Ученик выпускного класса, по совместительству староста, председатель школьного совета и самый что ни на есть круглейший отличник. Джисон успокаивается только этим — достижениями, положением, нескончаемой похвалой и одобрениями. Он ведь так нуждается в этом. В том, что единственным образом приливает парню все больше энергии, поднимает на ноги и заставляет горбатиться, изливаться потом и выжимать последние оставшиеся натянутые улыбки. До безумия печально, фальшиво и плоско. Только это все необходимо, все для хорошего будущего. И оценки, и репутация, и муторное отсиживание заднего места до конца дня. Так мама говорит, а Джисон с детства беспрекословно ее слушается. Разве может быть иначе? Одна огромная, взаимодополняющая система, что строится долго и крайне кропотливо. И одна маленькая деталь, неверное действие, оплошность способны ее разрушить. Подобно эффекту домино. Времени на подобного рода размышления у Хана совсем нет, да и не будет. Холодными кистями он лишь раскладывает по файлам завершенные таблицы, списки и документы в правильном порядке. Распределяет и сует все по полочкам и нужным местам, не оставляя следов, слишком аккуратно. Было бы славно не оставлять их везде, может, испариться даже. Круглые очки все съезжают с носа, уже прилично выводя из себя, а перенапряженные пальцы начинают подрагивать. Джисон вздыхает, принимаясь собирать сумку, ведь, так или иначе, дела закончены. Значит может совсем немного передохнуть. Просто чтобы не грохнуться где нибудь. Захватив нагроможденную сумку, напоминающую винтажный ранец, закрыв окна, выключив наконец все источники света парень наконец вышел из квадратной комнаты. Перебрав связку ключей, нужным он привычно закрыл кабинет и с облегчением убрал ее куда подальше. Ну вот, обязанности завершены, значит, на мгновение он свободен? Эта мысль удовлетворяла, пропускала по телу новый заряд энергии, и Джисон, поддерживая безупречную осанку, почти бодро зашагал вдоль коридора. Мысли завернули в русло сегодняшнего ужина, разговоров с родителями, домашнего задания по предстоящим предметам… В глазах стало расплываться. Пришлось остановиться и скачать сжимать и разжимать веки снова, будто проверяя достоверность происходящего. Но взгляд предательски продолжал все больше расплавляется и темнеть, пока легкие Хана не начали требовать большее количество кислорода. К горлу подступила тревога, неприятным тяжелым комом. Без промедления хотелось сесть, отдышаться, чтобы бесконтрольно не свалиться и не разбить какую нибудь часть тела. Только этого не хватало заносить в личный вечно пополняемый список. На глубоком вдохе Джисон как можно скорее, пусть и шагом, рванул в ближайшее укрывающее место. В туалете слишком комфортно не посидишь, да и не передохнешь, но парень искренне уповал на открывающееся окно и довольно широкий подоконник. Иных альтернатив в эти секунды не нашлось. На ослабевшей руке с трудом держалась надутая сумка и, казалось, Хан никогда не пытался так быстро сократить расстояние до точки назначения. На полусогнутых коленях, вибрирующей изнутри, потеющей ладонью он спасательно схватился за железную ручку, резким движением раскрывая проход. И в такой же манере, с раздавшимся по коридору характерным громким звуком захлопнул. Глубокий вздох облегчения. Ватные дрожащие ноги каким то инертным образом сами повели вперед, а сумка уже неприметно покоилась возле двери. Еще один вдох — захват кислорода окончательно сбивается. Джисон насильно заставляет поднять собственные глаза вверх, то ли из-за того, чтобы не врезаться в любую плоскую поверхность, то ли из-за неизвестного внутреннего зова. И судя по всему зря. Лучше бы в поверхность врезался, хоть в каменную стену, чем в того, кого парень увидел в полуметре от себя. На том самом злосчастном подоконнике. Радовал один факт: окно открыто нараспашку и свежий ветер как нельзя кстати просочился к вспотевшему встревоженному лицу, отчего и темнота в глазных яблоках стала потихоньку рассеиваться. Огорчало абсолютно все остальное. Едкий дым и запах табака, проплывающий в воздухе мимо носа Джисона, им же желанное занятое место и глядящая прямо в упор пара темных хитрых глаз. — Хан Джисон! Какая встреча, — на ранее сжимающих сигарету зубах расползлась ехидная ухмылка, такая мерзкая, что парня бы обязательно стошнило. Если бы он что-нибудь ел. Ее обладателя, к своему великому сожалению, Хан узнал сразу. Из головы теперь навязчиво не вылезала мысль о том, что лучше бы Джисон поискал другое укрытие, уселся бы на пол, или, наконец, свалился бы на него же. Уже не имели значения травмы и последствия, мелькающие в глазах искорки и тени, — лишь человек перед ним. — Ты ведь знаешь, что в школе курить запрещено, — сдвинув меж собой брови, с шипением, внешней злобой и внутренним страхом вынужденно отвечает. Находиться здесь никак не хочется, сбежать — высшая мера трусости. Приходится выстаивать, с прежней охотой за глотками воздуха и слабиной тонких ног. Парень рвано вдыхает через нос и жалкую уязвимость показывать не хочет, будто не заходил сюда минутами ранее с трупно бледным оттенком лица. — А тебе мамочка не запрещала с хулиганами разговаривать? — усмехнулся тот, взглядом исследуя оппонента с пят до головы, словно сканируя. Пока не наткнулся на маленькие, строгие, скрываемые за круглыми стеклами, чем то затуманенные глаза. С почти незаметным и исчезающим огоньком внутри. — Ты не хулиган, Минхо, т..ы… — Хан вот вот готов закончить фразу, а ведь правда знает, чем, как густеющая предобморочная пелена осмелилась захватить новой волной, затмевая напором падающие веки, ресницы, стеклянные линзы, каждый сантиметр… Слова, непримиримым роем гудевшие в коре мозга, рассасываются. Сознание пусто. Ощущения нейронными путями доходят лишь.. до рук? Не до собственных, до чьих то, что крепче, сильнее, толще, что странно непринужденно сдерживают талию парня вдобавок ко всему его весу. Вот так легко и просто, будто Хан тряпичная кукла или мягкая игрушка. Голова хочет опуститься в пучину бессознательного до конца, отключить такие уставшие и перегруженные нервные соединения. А Джисон вновь чувствует, даже старается глаза раскрыть, но не выходит. Те же ладони тянут вверх в попытках хоть немного выпрямить тощее тело, одна покоится на прежнем месте, другая, будто даже заботливо, — а может это лишь почудилось парню в бреду, — подхватывает под колени как можно надежнее. Какие то слишком странные сны начали посещать Джисона, и все из-за переутомления? Но отчего кажутся такими явными? Схватившие руки подносят старшеклассника прямо к освобождающему ветер окну, и с непривычной бережностью подхватывают выше, желая как можно аккуратнее посадить парня на подоконник, облокотив того спиной к стене. Крепкие пальцы ловко проходятся по чужим мышцам, незамедлительно осуществляя задуманный план. Скальзывая вниз, они отрываются от тела также неожиданно, как прибились. В ноздри резко проникает свежий воздух, ударяя блаженной долгожданной волной, а веки теперь нехотя поднимаются. Зрение еще плывучее, однако разглядывает фигуру напротив, что постепенно фокусируется. Все четче и четче перед парнем вырисовывается другой — тот же страшеклассник, с крепкой спортивной фигурой, высженными пепельными волосами, островатым носом, подбитыми красноватыми костяшками, обрамленными пластырями, ослабленным потрепанным галстуком, и, с самым узнаваемым и неизменимым — хитрым, но загадочным кошачьим взглядом. На слегка пухлых губах привычная полуухмылка, за которой, как кажется Джисону, прячется сейчас что то озабоченное или тревожное. Хан с новой силой хватается за кислород, теперь с большим спокойствием, как бы восстанавливая чистоту и ровность дыхания. И до конца раскрывает оппоненту кругловатые веки. — Совсем себя довел, значит? — вновь усмехается, переводя взгляд на такого запертого в безвыходном положении прилежного мальчика. И по новому обводит взглядом. — А тебе какое дело? — устало, но с прежним презрением Джисон не меняет тона — решается в ответ заглянуть в чужие омуты, также по хищному. И не выходит: в любом случае остается жертвой, ощущая чужую власть. Сам себя корит за эту жалость. Старший лишь издевательски фыркает. — Раз спас тебя от позорного падения, значит, есть какое нибудь? — на лице выстраивается наигранно-жалобная гримаса, — Совсем бы сломался без меня, Джисон-и, — звучит со слабой толикой огорчения. — Много на себя берешь, — шатен лишь язвит и отворачивает к голову к монотонным кабинкам и раковинам. Здесь вид точно получше. Пальцы отчего то принимаются нервно теребить подол рубашки, подушечками проходиться по приятной хлопковой ткани, притупляя кровеносный поток в конечностях. Немного расслабляет. — Много, говоришь? — пальцами Ли тянется за новой дозой никотина, зажимая в зубах и поджигая трепещущим от воздуха огнем скрученный табак, — Много на себя беру, когда вместо собственных рук мог бы подставить под твою тушку холодный каменный кафель? — хитрец не отводит взгляда от скованного парнишки, еще и чуть вперед наклоняется, если, конечно, периферийное зрение младшего не ошибается. — Ты… — Хан поворачивается, сталкиваясь с мутной уже от дыма фигурой, что, кажется, выдыхает почти в его лицо едкий дым. И ничего не остаётся, как закашляться, закрывая тыльной стороной ладони носовые отверстия, — Что я говорил о курении в стенах школы?! — щеки краснеют от неожиданного напора. — Уже и фразочки, как у нашего директора — пепельный посмеивается, то ли с иронией, то ли с каплей разочарования, закидывает ногу на подоконник и, еще слегка склонившись, накрывает трепещущие волнением пальцы своими собственными. Нелепые очки, как и ресницы за ними дергаются в легком удивлении, но возразить шатен не успевает, — Неужели тебе никогда не хочется по настоящему расслабиться? Минхо загорается чем то неизвестным, похожим на нечто дьявольское: проходится вверх более грубыми, в сравнении с кожей Джисона, подушечками, по впечатлению младшего словно царапает коготками. А второй лишь дыхание задерживает — бегает зрачками по чужим, в немом разговоре сжимает и разжимает покусанные губы. — Я… — Хан резко одергивает ладонь, — Предлагаешь подобно твоему курить в школьных туалетах и морды бить? — на этот раз смелеет, с прищуром уставившись на кота, а тот только рад — захватил чужое неуловимое внимание. — Нет, Хан-и, это помогает только мне, — выдыхаемый дым проникает в оконное отверстие, растворяясь во влажных осенних сумерках, — Думаешь, поможет и тебе? — в темнеющем помещении сверкают лишь подожженный окурок на пару с такими же глазными бликами. В недоступной для других таинственной атмосфере зарождается что то особенное, кошачья лапа теперь подбирается к выпирающему костью колену и приглаживает, будто начиная особый ритуал. Пробежавший по телу разряд вырывает из второго слабый дрогнувший выдох, — Я же вижу, ты хочешь попробовать. Не вопрос, а утверждение. У Джисона несчастные колени сводятся, а Ли, в роли хищника, придвигается ближе, когтями ведет выше. Хану и мысль не приходит, почему не сопротивляется, — усталость ли, загоревшийся ли азарт или стороннее демоническое влияние, что до этого никогда напрямую не подчиняло. Да, староста ни разу не заглядывал в лицо пропащего в отвратительной, можно сказать, худшей репутации одноклассника, ни разу внимательно не рассматривал, всегда с осторожностью избегал и внутренне презирал. Не находил способа сторониться, махать рукой на самого разного рода выступления и проделки — докладывал всем вышестоящим в заведении, что верили словам пай мальчика будто закону божьему. Казалось ли, что осужденный во всех углах беспризорник целый год проклинал стучавшего, желал горячим блюдом в глотку отомстить и прибить тяжёлой рукой? Очень вероятно. Но внутренний анализ расшатывался и никак не сводился к тем же тяжелым рукам на поясе, спасательным кругом державшим и не позволившим опростоволоситься. К тускло различимой заботе, исходившей на каком то энергетическом уровне, к неприкрытому, вибрациями отдававшемуся интересу. Казалось ли, что в эти секунды, по прошедшей за половину недели непрерывной мозговой активности, Хан вновь кипятил извилины в мучительных поисках причинно-следственных связей, звеньев вымышленной неразрывной цепи? К большому несчастью, парень и представить не мог, что жизнь крайне редко из них состоит. К великому облегчению, об этом представляет Ли. — Я… — зрачки мечутся по уверенным движениям, а рука наконец захватывает чужую кисть в попытке сбросить, — Н..не хочу, о чем ты гов.. — Тише, — левый указательный Минхо впечатывается в уже порозовевшую пару губ, надавливает, не спускает затемненного взгляда, когда в очередной раз затягивается дымом. Оторопевший, словно очнувшийся лишь сейчас, Джисон с силой жмется к стене, по привычному убегает — да только поздно и некуда. Вот вот собирается выскользнуть, да те же пальцы сменяют твердый указательный палец на большой, настойчиво сминают пухлую нижнюю, вынуждая разомкнуть обе, — в мгновение, резкое и неуловимое хватают за острую челюсть, сжимают, притягивают в миллиметр от противоположного лица и в изумлении раскрытый маленький рот выдыхают горьковатый табачный воздух. Теплое носовое дыхание прожигает чужое, глаза огнем стреляют друг в друга, одни — опасливо распахнутые, вторые — прищурено дерзкие. Сквозь зубы, язык, горло проходит теперь явственно ощутимый дым, мерзкий до невозможности, душащий до алого румянца и отвергаемый телесной дрожью. Джисон заходится в слезливом кашле, жмурится, закрывает предплечьем ноздри, а Минхо как прежде загадочно изучает и чему то своему усмехается. — Так и думал, слабачок — Ли крутит сигарету меж пальцев, все более самоуверенно, хотя, казалось бы, куда больше? — Т..ты совсем с ума сошел?! — чуть покрасневший взгляд поднимается к невозмутимому, сталкивается, но не трусит — слишком уж злится. — Мозги все прокурил, что ли? — у Хана дыхание с большим трудом выравнивается, а голова слегка кругом идет, что спрыгнуть отсюда и выйти наконец из превратившегося в курильную туалета не позволяет. А ведь думал, тяжелее не станет. — Ну чего злишься, Джисон-и, — у старшего взаправду не понимающий, но абсолютно довольный вид, — Таким хорошим мальчикам редко удается попробовать. Ты должен меня благодарить. — Пошел ты, Ли Минхо, — огрызается младший, наплевав на любые дефекты самочувствия, которых за нынешний вечер всплыло в ненормальном для организма количестве. Какая разница, если снова придется грохнуться на кафель? Хан предпочтет этот вариант компании полоумного, к огорчению, знакомого ему человека. Худые руки с готовностью упираются в белую поверхность, целясь, как положено, приподнять таз и преодолеть расстояние до пола, как в нейронах новым туманом заходятся мозговые клетки. И вновь тошнотворное головокружение, вновь изнеможенный парень почти не валится с протертого подоконника, и только впервые ловит подобного рода чувство дежавю — вновь окольцовывающие цепкие руки, придерживающие за талию с животом, не намеренные отстраняться. И то самое дежавю почему то постепенно растворяется, — лишь потому, что по новому довольно теплая твердоватая грудь льнет к холодным лопаткам промерзшей спины, прижимается, подбородок сбоку ложится на тонкое плечо, а губы, те, что ранее играли с табачным дымом, пресмыкаются к покрасневшей от прикосновений Хановой мочке, совсем невесомо скользя по ней и прожигая нарочным выдохом. — Я может и пойду, — пальцы заплутали куда то выше, — Но ты, Хан-и, никуда не сбежишь. — и отстраняется, как ни в чем не бывало возвращая оторопевшего в прежнее положение. Позорный румянец целиком разливается от кончиков ушей до малость пухлых щек, сковывая в новые узы, вынуждая без того неспокойное сердцебиение метаться по незатронутым уголкам собственной грудной клетки. Отвратительно, жалко, мерзко от себя самого, до выделяющегося в ладонях пота и до подступающей тошноты в районе живота от трепещущих в нем бабочек. Ведь даже из окна не выпрыгнуть — только конечности переломаешь. Робкие фаланги стискиваются на изрядно измявшихся брюках, у колен, а губы, вместо генерирования каких либо лишних звуков, складываются в тонкую линию. — Зачем это тебе? — тон Джисона сменился на тот, что тверже и решительнее, тот, что применяет только в серьезных разговорах, с той же дирекцией, например. Только выначивает слова подобно загнанной программой машине, потому что звучание голоса автоматически вспоминает и воспроизводит, железно, стойко, без дрожи, чтобы выстоять. Мозг возвращает к показушной, упрямой и наигранной смелости, что выступает единственным щитом, что подталкивает окончательно застыть на глазах напротив. Сложно, но необходимо. — О чем ты? — Ли действительно натягивает гримасу глупого недопонимания, пялясь с неприкрытым интересом в отместку. — Сам не понимаешь? — снисходительно усмехается Джисон, будто со всем смирившись. Со скользкими светлыми стенами, с искусной продуманностью оппонента и почти со своим обессиленным поражением. — Зачем не дал на пол упасть? — брови сводятся к переносице, — Зачем с сигаретой лезешь и не отпускаешь? Чего ты хочешь, Ли Минхо? — взгляд падает к линии скул и вот вот готов опуститься на губы, как зрачки одергиваются, поднимаясь к прежнему уровню. Не дай бог Джисон даст слабину. Старший тихо хмыкает. — Хочешь услышать правду, Хан-и? — и звучит с большей умиротворенностью, не слышимой до этого никому долей человечности. — Хочу. — в груди что то еле ощутимо заекало, оттого что Хану, казалось, открылось нечто слишком запретное, но от этого не менее. привлекательное? Уши заострились на каждом шорохе, на самом деле же — на каждом последующем слове. Пепельный, в цвет излюбленного дыма парень в предвкушении выдыхает, в единственный, наверное, и затянувшийся раз опустив веки с пустеющим взглядом вниз. — Тогда скажу честно, жаль мне тебя, — под очками от услышанного вырисовываются закатывающиеся радужки, и мысли Хана в отчаянном ожидании потока оскорблений и издевательств, однако никак не встревают. — Жаль смотреть, как безоговорочно все выполняешь, всему подчиняешься, каждого взрослого слушаешься и крутишься в этой.. тупой, загнанной системе, изводящей тебя до обмороков, постоянной усталости, и, я уверен, частых головных болей. Как тратишь последние подростковые годы на подобное существование. И совсем не чувствуешь настоящей жизни. Ли сейчас смотрит по особенному проникновенно, а у младшего тело нестерпимо покрывается мурашками, легкие в лихорадке заходятся и в голове бьют заряды. Вовсе не такого ответа ожидал парень, да еще глупо ресницами заморгал, то ли в попытке осознать услышанное, то ли намереваясь вновь выстроить всецело поясняющую логическую цепочку. В конце концов не удается сделать ни первого, ни второго, максимум сглотнуть с горла застывший ком и поджать короткие ногти к ладоням. — И..— коротко выдыхает, готовясь шипеть, — Что же ты подразумеваешь под настоящий жизнью? — взгляд щурится с былыми укоризненностью и презрением, — Постоянное применение кулаков, словесные перепалки, бестолковые вечеринки вкупе с литрами алкоголя, травы и табака? — глаза наконец сталкиваются с другими, — Что же тебя ждет после такой жизни, Минхо? И вот Джисону удалось забраться вверх: занять в корне обратную прошлой позицию. В нем не расцветает гордая заносчивость, что абсолютно противна в любых проявлениях, но внутренний стержень меняется. Будто Хан вот вот приведет любой довод и аргумент в свою пользу на любое возражение Ли и обязательно выстоит, — ведь на меньшее не согласен. Вместо хоть капли растерянности на остром лице заново рождается хитрая усмешка, поддых выстрелившая прилежному мальчику. — Не это я подразумеваю, малыш Хан-и, — звучит мягко и забавно от своей же одногодки, но ни разу не высокомерно, — А твою внутреннюю свободу. То сладкое чувство, что рвет вперед, кормит жаждой к жизни, заставляет бороться за себя и остальных. — старший выдыхает, — Я, может, и не сбивал бы в кровь костяшки, не напивался бы и не курил, да только зачем ограждаться? Ты ведь, Джисон, сам рано или поздно попробуешь, и эти гадости, и обратную сторону жизни. — в бликах напротив мелькает малая доля.. сочувствия? — И какой в этом смысл? В том, что слишком поздно начнешь выходить из своей душащей выглаженной рубашки, из этого кокона, если, конечно, вообще решишься, — Ли слегка улыбается, но не так заговорчески, — немного грустно. А в старосте закипает какой то огонь. То ли обиды, из-за того, что подсознательно согласен с чужими словами, то ли справедливого гнева в адрес подобного рода осуждения. Шатен, если честно, уже плевать хотел — самоуверенный глупец вывел в кровеносных сосудах новый побочный эффект, что без особого внимания Хан не оставит. — Думаешь, значит, что у меня воли нет? — в груди бурлит, и теперь младший криво усмехается, — Что дальше учебников и своего носа не вижу, а потому суждено всю жизнь другим подчиняться? — правая ладонь стискивается в кулаке, сдерживая не вымещенный пыл, — А может это у тебя, Минхо, ни яиц, ни собственной воли? — младший чуть склоняется к опешившему, — Ни для учебы, ни для железного терпения, ни для сочувствия к людям, ни для собственного здоровья? — губы расплываются в тонкую довольную линию, когда кошачий взгляд медленно прожигает, чернеет, искрой наливается, — Или я не прав, хен? Зубы со скрежетом стискиваются, не пропуская пылкое нутро, а сам пепельный резко, но не сильно к раме жмет и твердыми пальцами лезет к пачке за очередной. — Тогда хватит воли попробовать, малыш Хан? — теперь напротив виднеется та самая заговорческая ухмылка, с какой парень опасался встретиться вновь. Вот только Ли Минхо, коварный скользкий змей, иначе не умеет, и предельно точно иначе не хочет. Джисон назад жмется, хватая и царапая подоконник, прикусывает нижнюю, но робеть сегодня более не собирается. — Хватит, не переживай, — и сам хитро щурится, вскидывая подбородок, решимости ради или поравнения с противником? Ли рвано, словно своим же азартом поджигает сигарету, не отрываясь от парня. Размеренно и глубоко затягивается, давая затемненной комнате хоть какую то крупицу света, и в мгновение, — вторым четким дежавю — притягивает противоположную челюсть, снова с нажимом раскрывая губы, надавливая на подбородок и, наконец, с наслаждением выдыхая в почти девственную полость. Второй вздрагивает, следом каменно замирая, усердно силясь не кашлять и не морщиться. Достает изнутри всю волю. Зрачки, прикрытые веками, отчего то невольно падают к чужим припухлым губам, а мозг сам вытравливает едкий вкус дыма, переключая основное внимание. Хану бы уже рот сомкнуть с попавшей долей горького воздуха, да и сбежать, но Минхо каждую деталь проницает и читает, приподнимает загадочно уголки губ и поддается вперед. Медлительно, поначалу дразня выпаливает до конца дым и находится в жалких миллиметрах от застывшего. — Хватит ли тебе воли, Хан-и? Одним умелым движением указательного и среднего Ли стаскивает вверх нелепую оправу, не заботясь даже о том, что разобьет, и припадает с распахнутым обсохшим губам, ранее таким манящим, а сейчас неумело податливым. Старший уверенно, но пока мягко двигает своими, захватывая Ханову нижнюю, переминая и пробуя на вкус, вынуждая младшего окончательно закрыть веки, выкинуть из мыслей все избыточные сложные перепутья, отравляющие сознание до настоящей минуты. Джисон ненарочно резко выдыхает, когда решительным движением теплая ладонь ложится на на худое бедро, безмятежно ведет выше, а змеиный язык скользит по уже разгоряченным губам. У старосты быстрее сердце заходится, сами собой сводятся колени и пальцы непроизвольно смыкаются на чужой рубашке, а рот слабо, но несдержанно ахает. Ли только дьявольски довольствуется, пользуясь разведенными зубами и мокро толкаясь длинным языком, раскусывая парня дальше подобно самому желанному сахарному десерту. Тягуче принимается играться с деснами, водя кругами по всей полости, бесстыдно, но ненавязчиво углубляет сладостный поцелуй. И уповает от ответной реакции: Хан весь подрагивает, — старший убежден, целуется впервые, — непонятные вздохи издает, всеми силами за воздух цепляется, забыв прежнюю борзость, весь слишком обмякает и тает, светя под сумрачным светом горящими ушами. Исчезает и выгравированная у младшего на лбу приличность, ведь с жадным порывом мнет ткань на широких плечах, тянет все ближе и небрежно, размашисто отвечает. И пока не отрицает, что нравится не по правильному, что магнитом влечет к худшему в школе старшекласснику, что бабочки в животе от него воскресают и пляшут неповторимый неизведанный танец. И что совсем не хочется, кажется, отрывать ладони, отстраняться от чужого тепла, спрыгивать с потертого подоконника и сбегать обратно, к заставленной книгами тесной комнате, к толстым учебникам, к заведено повторяющимся будням, обратно, от вспыхнувшего в груди Джисона неиспробованного ранее ни разу чувства — свободы. Тревожная мысль мерзким червем прогрызается в опустевшую голову, а кислород, то и дело возобновляющийся, обрывается в эту же секунду. В беспорядочном дыхании губы выходят из маняще томного сражения, из влекущего в бой контемпорари , чей след отпечатался лишь на покрасневших языках, — на тонкой дорожке блестящей от сумрака слюны. Смотрят теперь друг на друга безостановочно, требовательно, вглядываясь в самое откровенное, в то, что располагается за человеческим взглядом. Никто больше не ощущает накатывающую комом ненависть, и младший это осознает, сперва шокирующе резко, а затем — до умопомрачения спокойно, будто так и следует, будто темные бездонные омуты, в которых сам Хан отражается, обязаны не отрываться, не гаснуть в его собственных. И что одна глупая оплошность, разрушающая булатной цепью скрепленную непрогибаемую систему, подобно до жути примитивному эффекту домино, не горит в голове красными большими буквами не кажется такой неправильной. Никому из двоих, по нелепой случайности оказавшихся в опустелой, в такое время, укрываемой ото всех комнате школьного туалета, сидящих прямо у раскрытого длинного окна, мечтающих друг о друге даже в близости пары сантиметров парней так совсем не кажется. И сейчас только один, прерывающий безмолвную кричащую прелюдию, нацеливается на постыдно залитое румянцем ухо: — Хватит воли встречаться со мной, малыш Хан?