Человеку нужен…

«Антошенька, Люблю наши совместные вечера, хоть и запах сигарет не переношу на дух — у меня листья желтеют. Но ты это и сам подмечаешь — тихо материшься себе под нос и идёшь за лейкой. Грустно, что ты одинок и твой единственный собутыльник — я. Мило, что ты иногда, захмелев, подливаешь пиво из баночки и мне. Рад с тобой разделить прелести похмелья. Но чистую водичку люблю больше. И тебя люблю. Если бы ты меня слышал, я бы попросил тебя не курить. На твоих коробочках написано ведь — курение убивает. А я не хочу чтоб ты умирал. И не только потому что ты меня поливаешь. У тебя красивый смех и очаровательная улыбка. Изящные пальцы, которыми ты так чудесно играешь на своей гитаре. Особенно люблю Цоя в твоём исполнении. Волшебство, не иначе. Я, конечно, не Татьяна Ларина (до сих пор не могу забыть как ты ещё юношей учил это злополучное письмо Евгения Онегина), но мысленно писать тебе письма мне нравится. Опять за окном дождь. А ты ещё не дома. Надеюсь, ты не забыл зонтик. Я, конечно, имею лечебные свойства, но от простуды не уберегу. Твой Арсений Шастун (надеюсь, ты не против, что я украл твою фамилию) 1/09/22» *** «Привет, дорогой! Грустно слышать твой кашель — всё-таки заболел. И даже в таком состоянии ты всё ещё на ногах. Хоть отдохнул бы. Отлежался. И снова ты всё на работе… Зачем? Зачем люди придумали деньги? Глупые люди. И ты глупый. Всё ещё куришь. А картинки такие страшные, под стать словам. Не знаю, что там такое, но мне не нравится… Вроде читать умеешь, а продолжаешь. (И плевать, что мне должно быть фиолетово) Вот бы ты перестал нервничать. Твои прекрасные глаза (которые так подходят к моим листьям) всё время красные из-за недосыпа. Хоть ты и прекрасен в ночи, когда тебя освещает только уличный фонарь и ты пускаешь кольца дыма куда-то вверх, но мне всегда так грустно. Меня даже сквозняк тревожит меньше, чем твоё здоровье. Не бережёшь ты его. Даже сегодня шарф не надел. Я не понимаю, кем ты работаешь, хотя мне жуть как интересно. Но какова бы ни была твоя профессия — повар или плотник — а шарфы носить надо. И кашлять по ночам не будешь — может хоть поспишь нормально. Ладно, бухтеть перестану, хоть ты и не слышишь. Твой цветочек 3/09/22» *** «Антонио, Ты с кем-то КВН обсуждал по телефону, а сегодня я его в газетной программке видел на завтрашний вечер. Жду не дождусь увидеть тебя по телевизору (ты ведь там будешь однажды?) — ты же самая яркая звёздочка. Надеюсь, у тебя всё получится! И ещё я рад, что твой кашель сходит на нет — молодец, что купил те таблетки. По радио крутят попсу какую-то… Ягоды-малинки и Любимки мне не нравятся. Пару лет назад будто бы было лучше. Жалко, что ты в последнее время не поёшь. У тебя гораздо лучше получается. Кстати, на телевизоре есть программа для талантливых певцов, думаю, ты и сам видел рекламу. Её ещё тот лысенький ведёт. Думаю, ты бы прошёл. Ты как раз талантливый певец. Я даже знаю, какую песню ты бы мог спеть — «Так красиво» Серёжи Лазарева. Я очарован твоим исполнением. Ты такой прекрасный. Я помню, ты мне вчера листики тряпочкой от пыли протёр, ещё блестящим назвал… я думал, скончаюсь на месте. Неожиданно даже для себя расцвёл в сентябре. Сказка, правда? А ведь это всё ты со мной делаешь. Невероятный. Цвету и пахну. Твой А. 7/09/22» *** Антон Шастун вернулся домой поздно. Было уже заполночь, когда на подоконнике он заметил аккуратное и несмелое шевеление. — Кто тут? — спросил парень, обращаясь к пустоте. Мало ли, тюль зашевелился от сквозняка или это была тень от пролетевшей птицы. — Арсений, — тихий, почти неслышный шёпот. — И что ты здесь делаешь? — таким же тихим голосом спросил Антон у незнакомца. — Цвету… — А куда ты фикус дел? — уточнил Антон, заметив отсутствие привычного причудливого силуэта. — Я не фикус, — обиженно просопел Арсений. — Ты?.. *** На Шастуна огромными голубыми глазами смотрел очаровательный и нежный юноша крепкого телосложения. Нимфа? Дриада? Он в неярком тёплом свете уличного фонаря выглядел прекраснее любой иллюстрации из книги о древнегреческих мифах. Антон неохотно принял тот факт, что его цветок, который стоял на его подоконнике больше пяти лет, пережив два выпускных, поступление и переезд, всё это время думал, и при этом львиную долю цветочных мыслей занимал именно он. Причём ведь именно Антон дал ему имя в честь Арсения Морозова, некогда владевшего одним из красивейших (по мнению Шастуна) зданий Москвы, фактически став крёстным отцом Арсения — хоть заставляй перстни целовать. Сложно. Антона пугало, что Арсений замечал настолько мелкие детали, на которые даже Антон клал болт. Он изучил его досконально, держал всё в памяти. Арсений влюблён. И Антону стало неловко за все те дефиле в боксерах по вечерам, тихие дрочки в кулак под отечественное порно и даже несколько половых актов с людьми, чьих лиц Шастун уже и не вспомнит. И не всегда Антон считал нужным задёрнуть шторы, а получается, что Арсений видел всё и даже больше. Но цветку не были знакомы ни смущение, ни ревность. На нём самом сейчас была только нежная шёлковая драпировка фиолетового цвета, которая прикрывала половину торса и большую часть бёдер, открывая молочного цвета грудь и аккуратные косточки щиколоток. Было странно, но несмотря на это парни проговорили до рассвета, которыми Арсений любил любоваться сам и не любил, когда ими любуется Антон — спать по ночам надо. За ночь было выкурено две сигареты и выпито три кружки чёрного чая с сахаром. *** Почему? Непонятно. Почему цветок вдруг расцветает и оживает? Гугл молчит партизаном, книги бесполезной стопкой лежат на полу, в церкви посылают в психиатрическую больницу. А Арсений тихо посмеивается, потому что знает ответ. Арсений по-прежнему жил у Антона. Правда, теперь носил его футболки, пил с ним чай и учился играть на его гитаре. Антон всё ещё вздрагивал, когда его со спины обнимали холодные руки, неловко улыбался, когда ему за рабочий стол Арсений приносили кружку ароматного травяного сбора и по-доброму закатывал глаза, когда его, без труда подняв на руки, несли в кровать. Антон заметил, что дома стало тепло. Человеку нужен человек, даже если один из них — цветок на подоконнике.