Живая краска и другие неприятности

Уинстон внутренне вздыхает, направляясь к Фюрер Джессике. Его инаугурация прошла гладко, и приветствовать вашего предшественника сразу после этого — традиция. Уинстон полностью поддерживает традиции, но не полностью поддерживает предыдущую мадам Фюрер. — Веселитесь, работая сверхурочно, — подмигивает фюрер Джессика. Уинстон усмехается. — Долг фюрера — служить этой стране по максимуму, и я сделаю это, в этом нет сомнений. В отличие от вас, это основной посыл, но Уинстон никогда не стеснялся своего мнения о поведении фюрера Джессики. Она ужасно непрофессиональна, когда нет зрителей или иностранных сановников, которых можно увидеть. — Я думаю, ты многое узнаешь о фюрерстве в ближайшие несколько недель. Что ж, я могла бы даже сказать, что ты многому научишься завтра вечером! — хихикает Фюрер Джессика. Завтра вечером? Почему так конкретно? Как бы то ни было, Уинстон просто рад, что ему не придется снова видеть Фюрера Джессику в ближайшем будущем. Или называть ее мадам Фюрер. Боже, он ненавидел это делать. С другой стороны, ему никогда по-настоящему не нравились его конкуренты. Не в школе за лучшую оценку, не на трассе за лучшее время, не на выборах за лучшее место в парламенте. Джессика долгое время несла чушь. Уинстон не собирается начинать слушать сейчас. Уинстон зевнул, ожидая свой кофе. Днем он послал за ней одного из своих помощников, но было почти шесть, и начинало темнеть. Все ушли в пять. Он был одним из немногих людей, оставшихся в здании, и ему предстояла долгая ночь. Вот и все для публики, считающей фюрера гламурной должностью. Это действительно не так. Просто долгие ночи и много обязанностей. Впрочем, Уинстон не возражал. Он знал, на что подписался. Взяв свой благословенный кофеин, он возвращается в свой офис. Ему очень понравился кабинет фюрера. В нем было все необходимое для помпезности и обстановки, включая, помимо прочего, бесценный антикварный письменный стол, два огромных окна, выходящих на площадь парламента, и портреты предыдущих фюреров и выдающегося персонала под их командованием. В центре комнаты, прямо за его столом, между двумя окнами, был абсолютный фаворит Уинстона. В нем участвовали фюрер Рой Мустанг, отец-основатель демократии Аместриса, и его верный сторонник, Народный алхимик Эдвард Элрик. В отличие от некоторых других предыдущих фюреров, портрет их отца-основателя был чопорным и правильным, поскольку и он, и Элрик, без сомнения, были самими собой. В этот момент он слышит крики в своем кабинете. Вздрогнув, Уинстон чуть не роняет свой кофе, прежде чем поставить его и побежать к дверям. Кто, черт возьми, устраивает шум в его офисе? Позже, после одного или двух нервных срывов, он поймет, что то, что он сделал, было очень глупо. Фюрер, почти один в здании, слышит шум в своем кабинете, когда знает, что там никого не осталось? Это могло быть покушение на его жизнь. К счастью, это не так. Хотя, считал ли бы Уинстон то, что он нашел в своем кабинете, удачным… Ну, это совсем другая история. Он распахивает двери и находит… Он зависает. В его кабинете никого нет, и все же есть движение. Его взгляд прикован к огромному портрету над его столом. Есть движение, потому что портреты двигаются и кричат. Уинстон, который до сих пор каждое утро смотрел на эти портреты, чтобы увидеть самых выдающихся фигур в истории, теперь наблюдает, как они оживают. Живая краска. И Эдвард Элрик, Народный алхимик, громко проклинает Фюрера Мустанга и использует портретную алхимию, чтобы облить портретного фюрера портретным дождем. Хотя, конечно, портреты других фюреров подстрекают его. — Я НЕ КОРОТЫШКА! — кричит Элрик, полный ярости. — Деритесь, деритесь, деритесь! — кричат портреты вокруг них. — Боже мой, — шепчет Уинстон. — Моя жизнь была ложью. Каким-то образом, несмотря на какофонию в комнате, Фюрер Мустанг слышит его. Его глаза, выдающие его синское происхождение, черные и, кажется, проникают в его душу. Его рот открывается, чтобы произнести то, что, несомненно, должно быть словами невероятной мудрости: — Это то, что они все говорят. Портреты замолкают, у Уинстона отвисает челюсть. — Вы все такие замечательные, — воркует Мустанг. — Я люблю издеваться над новыми фюрерами. Элрик хлопает его по плечу, прежде чем прищурить глаза на Уинстона. — Они что, опять лезут в историю? Уинстону требуется секунда, чтобы понять, что он говорит о том, что жизнь Уинстона была ложью. Выражение лица Элрика становится невозмутимым. — Правда? Уинстон разворачивается, делает глубокий вдох и уходит. Он не может справиться с этим дерьмом сегодня, и, конечно же, не без кофе. Оказывается, государственные портреты фюрера — это алхимический секрет. Да, они оживают ночью. Да, у Уинстона не было галлюцинаций. Печально. Спустя три недели после этого откровения о том, каков истинный характер фюреров прошлого, все, чего хочет Уинстон, — это немного чертовой тишины. Он занят, он фюрер, и он работает сверхурочно не просто так. Ему хочется тишины, и он хочет работать. Это когда Элрик, конечно, извлекает выгоду из ситуации. Бог знает, как Уинстон когда-либо видел в этом хаме респектабельного человека, будь прокляты книги по истории. Этот блеск в его глазах опасен, и Уинстон прав, наблюдая за ним с подозрением! — Если вы, ребята, все равно лезете в историю… — говорит Элрик, золотые глаза темнеют от зловещего намерения. — Я заткнусь, если ты позволишь мне войти в историю как гиганту. Внезапно Уинстон понимает, почему некоторые люди думали, что остатки Ксеркса были работой дьявола. Элрик, безусловно, есть. Он может чувствовать приближение головной боли. С другой стороны, он уже несколько недель не может справиться с мигренью из-за всех этих криков в своем офисе по ночам, и он почти уверен, что продал бы душу дьяволу за немного покоя, если бы еще не продал ее своей стране. — Значит, я добавляю пару сантиметров к твоему росту в записях… и покупаю твое молчание? Рядом с Элриком раскрашенный облик Мустанга бледнеет. — Нет! Не поддавайтесь искушению! Ты фюрер! У вас есть обязанность поддерживать наследие, которое нужно защищать! Наша страна должна знать правду, Уинстон! Другие фюреры кивают. — Не обманывайся, юный кузнечик. Он никогда не молчит. Никогда. Мы пытались раньше, фюрер Кан даже возвел Альфонса Элрика в ранг святого посмертно, и все равно Элрик не заткнулся. Две минуты, Уинстон. Только две минуты молчания. Уинстон в отчаянном положении. Его головная боль усиливается, эти две минуты могут стоить хлопот. Видя его задумчивое выражение, Элрик начинает хихикать, а кулаки Мустанга разжигаются. — Моим величайшим триумфом были шутки про коротышек! Не стирайте мое наследие! Я выжил! Я создал эту демократическую нацию! Ты не должен отрицать мою величайшую работу! Уинстон зажимает нос. — Фюрер Мустанг, в книгах по истории говорится… — Шутки про коротышек — это единственное наследие, которое имеет значение! — прерывает его Мустанг. С Уинстона хватит. Он будет работать в кафе-баре, если так проходит его вечер в офисе, будь проклята Фелиция из отдела по связям с общественностью, преследующая его. Он может слышать, как фюрер Джессика хихикает в глубине его сознания. Она смеется почти так же сильно, как ее портрет. Он возвращается позже той ночью с пустой кофейной чашкой в руке и головой, полной неприятных мыслей, навеянных Фелицией. Его работа выполнена, ему нужно только положить ее на свой стол, чтобы его помощник доставил ее нужным людям завтра рано утром. Удивительно, но в его кабинете тихо, если не считать храпа. Портреты, по-видимому, тоже спят. Улыбаясь умиротворенным лицам после долгого дня, Уинстон ненадолго задерживается в дверном проеме. Просто смотрит. Их может быть немного, но они того стоят. Он всегда был любителем истории, но наблюдать за тем, как они оживают — это чудо, даже если они не всегда такие, какими он думал или хотел их видеть. Его глаза скользят по фюреру Джессике и ее жене, фюреру Кану и его синезийской первой леди, фюреру Киндре и ее торговцем и многими другими. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? — голос Мустанга прорезает тишину, как нож, хотя его голос мягкий и нежный. Уинстон вздрагивает. Он так привык к тому, что Мустанг и Элрик представляют собой шквал движения и звука, что он даже не понял, что они не спят, как все остальные портреты. Золотые волосы Элрика распущены, выбились из его обычной косы, и Уинстон до сих пор не осознавал, какой они длины. Он обволакивает его широкие плечи, спускаясь до талии. Элрик сидит на диване, нарисованном в середине портрета, Мустанг стоит на коленях перед ним. Уинстон не может разглядеть выражение его лица — оно скрыто как его длинными волосами, так и тем фактом, что он смотрит вниз на Мустанга. — Это просто эти гребаные конечности. Видит бог, даже то, что я портрет, не избавило бы меня от ноющей автоброни зимой. Мустанг вздыхает, дотягиваясь до щеки Элрика. — Я должен был установить систему подогрева пола в стенах здесь. Элрик поднимает его, толкая на диван рядом с собой. Он опирается на его плечо. — Нет смысла плакать о пролитом молоке. — Потому что ты знаешь все о молоке, — Мустанг тихо смеется. Элрик сонно бормочет что-то в ответ, прижимаясь к Мустангу, его веки медленно опускаются. Демонстрация доверия огромна. Уинстон, у которого перехватило дыхание, поворачивается и тихо закрывает дверь своего кабинета. Он сразу же положил бумаги на стол своему помощнику. Сегодня вечером он им не помешает. Он все еще не уверен, что думать обо всей этой выставке. — Что-то здесь не сходится, — говорит Уинстон однажды, когда ему скучно, а находиться в кабинете, полном живых портретов, очень опасно. — Я понимаю, почему вы с Элриком были написаны вместе, фюрер Мустанг. В конце концов, он был вашим самым верным сторонником. Многие из более поздних фюреров были нарисованы со своими близкими. Но почему, во имя всего святого, фюрер Киндра нарисован с иностранным торговцем? Лицо фюрера Киндры превращается в гром, но ее иностранный торговец, счастливый парень из Аэругонии по имени Ксавье, сияет. Мужчина, хотя Уинстон почти склонен называть его юношей из-за его мальчишеских манер, улыбается еще шире, когда открывает рот. — О, ты знаешь! Всегда есть какой-нибудь торговый маршрут, который запутывается, какой-нибудь алхимический вундеркинд появляется в офисе, какой-нибудь офицер пытается подлизаться к фюреру… Дошло до того, что фюрера и их нарушителя спокойствия всегда рисовали вместе из чистой мести другим портретам за то, что они взвалили на них эти проблемы! Мустанг вытирает слезу, глядя на них как гордый папа. — Мое вторичное наследие! — Я бы поспорил, — говорит Элрик с таким выражением лица, которое говорит, что он хотел бы оспорить все, что исходит из уст Мустанга. — Как первый нарушитель спокойствия, это мое наследие. Другие портреты игнорируют их, ссорящаяся пожилая пара легко уходит на задний план. — Конечно, — ворчит фюрер Киндра, — в какой-то момент фюреры начали жениться на нарушителях спокойствия, чтобы защитить общественность, поэтому такие дураки, как вы, в конечном итоге пришли к мысли, что они были нарисованы со своими значимыми людьми. Это было до моего времени, конечно. Ксавье, почти на два десятка лет моложе ее, выглядит искренне разочарованным этим. — Ах, — счастливо вздыхает Уинстон. — К счастью, у меня нет нарушителя спокойствия. Если я женюсь, я просто нарисую свою вторую половинку. В унисон, движение, которое Уинстон будет вспоминать много раз в своих кошмарах, портреты смотрят прямо на него и говорят: — Что насчет Фелиции? — Что насчет нее?! — Уинстон брызжет слюной. — Фелиция — угроза! Начальник отдела по связям с общественностью, моя заноза, она создает больше проблем, чем решает! Для публики все выглядит прекрасно, но ее внутреннее поведение! Может ли человек не выпить кофе, не подвергаясь преследованиям?! Немного запыхавшись от своей напыщенной речи, Уинстон прислоняется к своему столу, игнорируя их острые взгляды. — У меня нет нарушительницы спокойствия, и даже если бы была, я бы не женился на ней! С этими словами он хватает свою кофейную чашку и выходит оттуда. — Удачи соблазнить ее с таким отношением! — кричит Ксавье ему вслед, а затем, как будто Уинстон все еще не в пределах слышимости, Ксавье шипит на другие портреты. — Я думаю, она просто дергает его за косички. — Ты продолжаешь говорить это и о Киндре, и она, конечно, не делает тебя, — шипит Элрик в ответ. Мустанг отвратительно хихикает за счет Ксавье. Уинстон задается вопросом, сгорят ли портреты, если он использует бензин. Как будто жизнь Уинстона уже не была мусорным баком в огне, Фелиция начинает посещать его в офисе в любое время и обнаруживает, что портреты могут говорить. Излишне говорить, что Уинстон начинает задаваться вопросом, попал ли он уже в чистилище. Она любит сплетничать с портретами. Сплетничать. Во время его драгоценных сверхурочных часов работы! — Ты просто завидуешь, что она не обращает на тебя внимания, — говорит Элрик. Фелиция хихикает, когда Уинстон брызжет слюной. — Держу пари, ты выйдешь замуж до конца года, — глубокомысленно кивает Мустанг. — В отличие от некоторых других людей. — Его ехидный взгляд в сторону Элрика заставляет Уинстона моргнуть. — Подождите, — говорит Фелиция, — я думала, все вы, ребята, женаты? Вот почему вы рисовали вместе, верно? Мустанг драматично вздыхает, откидываясь на свой маленький диван. — Мы жили в грехе, Фелиция! Он так и не принял мое предложение! Он оставил мою любовь лежать в грязи! Уинстон почти уверен, что Мустанг издевается над ними, выжимая из них все, что в их силах. Фелиция съедает это, смеясь, заправляя свои белые волосы за ухо. Ее красные глаза сияют. Даже Уинстон должен признать, что она симпатичная. Тряхнув головой, Уинстон выбрасывает эти мысли из головы. — Фюрер Мустанг, в книгах ничего не говорилось о… — Книги! Это все, о чем он тоже когда-либо говорил! Книги это, книги то, иногда немного о дорогом Альфонсе, но принимать мою любовь? НЕТ! Даже если он готов принять мое предложение сейчас, ему придется это вынести, потому что я решила, что брак — для слабых! Мы жили в грехе целую вечность, мы останемся такими! — Заткнись, ублюдок! — к этому моменту Элрик стал свекольно-красным. — Что, если этот тебе поверит! Уинстон чувствует слабость. Фелиция оживляется, в ее глазах появляется озорство. — Итак, вы участвовали в этом при жизни или это дело портретов? Элрик открывает рот, чтобы ответить, но Мустанг закрывает ему рот руками. — Ты никогда не узнаешь, — ухмыляется он. Дело в том, что Уинстону хотелось бы верить, что отказ позволить Элрику говорить — это Рой Мустанг, создающий свою собственную драму, если рядом нет никого, кто мог бы радостно наблюдать, как он сгорает в огне. Ему также хотелось бы думать, что румянец на щеках Мустанга воображаемый. Кроме того, Фелиция выглядит слишком мило в этом свете. Уинстон, слишком подавленный откровениями, которые принес ему этот день, падает в обморок. Его гложет то, что он не знает, были ли Элрик и Мустанг вместе в жизни. Конечно, к настоящему времени он знает, что ему действительно не следует доверять книгам по истории, это многое стало более чем ясно, но… Наверняка от этого остались бы следы? Где-то? К сожалению, и Мустанг, и Элрик были алхимиками — ни одно из их личных сочинений еще не расшифровано, и, как громко заявляет Элрик, большинство из них в любом случае должны оставаться скрытыми. Если бы только они были женаты! Свидетельства о браке было бы легко найти. — Мне просто интересно, — говорит Фелиция однажды, дрыгая ногами, когда она сидит на его стуле (кресле фюрера), ее ноги на значительном расстоянии от земли. — Есть ли вообще дела только для портретов? Как работают портреты? Портреты и их эмоциональная жизнь все еще развиваются после того, как их нарисовали? Романтика портрета вообще существует? — Я просто хочу знать, было ли мое детство полной ложью, Фелиция, или просто полный пиздец, — заявляет Уинстон с комом в горле. — Я имею в виду, мы знаем, что есть алхимики, специализирующиеся на алхимических портретах, подобных этим, но это довольно скрытная отрасль, — она наклоняет голову. — С другой стороны, алхимики всегда пытаются разгадать секреты друг друга, не так ли? Есть ли алхимики или ученые, которые пытаются разобраться в подобных вещах? — Если ты когда-нибудь поймешь это, пожалуйста, скажи мне, — Уинстон начинает плакать. - Я брошу на них свое личное состояние ради грантовых денег, если только они это поймут! Я хочу немного душевного спокойствия, Фелиция! Немного душевного спокойствия! — Тише, — смеется Фелиция, спрыгивая со стула и вставая на цыпочки, чтобы подставить ладонь к его щеке. — Как насчет того, чтобы принести тебе кофе? Все будет хорошо. — Знаешь что? — слышит он, как говорит Элрик, когда они покидают офис. — Уинстон тоже довольно хороший нарушитель спокойствия. Но только для себя. Он ни за что не приговорил бы свое портретное «я» к аду, который представляет собой вечное висение рядом с Эдвардом Элриком, думает Уинстон про себя. Даже с портретом Фелиции рядом с ним. Уинстон никогда не позировал для портрета.