if you like your coffee hot

      Сегодня солнце слишком яркое.       Это пробуждает его ото сна, и он даже не может полностью открыть глаза, пока не встанет с кровати и не закроет шторы, потому что солнце слишком, мать его, яркое.       Когда они наконец-то были задёрнуты, а в комнате стало намного темнее, Квакити возвращается в кровать.       Она не его, по крайней мере, технически, она всё ещё принадлежит ему, в конце концов, это его отель. Но кровать не его, и поэтому он не должен и не чувствует вины за то, что делит её с человеком, лежащим рядом. Однако это не избавляет его от странного чувства в груди.       Не помогает и то, как трепещет его сердце, почти вырывается из груди, когда человек рядом с ним двигается, переворачивается и мычит, уткнувшись лицом в его шею.       И Квакити никогда никому не скажет, что он обнял его. Он никогда не признает то, что вообще спал с Уилбуром. Сделать это было бы всё равно, что запустить ядерную бомбу на Лас Навадас. Это уничтожит репутацию земли и репутацию самого Квакити, а также любую дружбу и фальшивое доверие, которое он мог построить с кем-либо из его соучредителей. Это будет конец всего, что он знает.       Но он всё равно потакает этому. Он не знает почему- нет, он знает почему, просто не хочет признаться в этом даже самому себе. Он потакает этому, потому что в глубине души он одинок. С тех пор как он покинул Сапнапа и Карла, вернее, Сапнап и Карл покинули его, как считает Квакити, в его сердце образовалась дыра. Каждый, кого он бросил, и каждый, кто его бросил, оставил в его сердце дыру, и Уилбур заполняет все эти дыры. Он латает эти дыры.       Квакити не может упустить такую возможность. Он хрупкий в своей основе, и выдерживать такие нагрузки без передышки время от времени полностью разрушило бы его.       И вот здесь, вдали от посторонних глаз, в номере отеля с запертой дверью и закрытыми шторами, Квакити позволяет себе поблажки и клянётся хранить тайну, всё на одном дыхании.       Уилбур тычется носом в его шею, а тот наклоняет голову, ещё немного подпуская его к себе и вздыхает, когда чувствует, как слова "доброе утро" касаются его шеи, прежде чем он их услышит.       — У тебя есть полчаса, Уилбур, — бормочет в ответ Квакити. На самом деле, он говорит это больше себе, чем Уилбуру. Он не может позволить себе лежать здесь дольше получаса, он не может позволить Уилбуру думать- он не может позволить Уилбуру даже на секунду подумать, что он хочет, чтобы тот был здесь, независимо от того, правда это или нет.       Уилбур вздыхает и садится, убирая голову с шеи Квакити, перекатываясь на него, тела прижаты друг к другу. Уилбур кладёт руки по обе стороны головы Квакити, приподнимаясь, чтобы посмотреть на него сверху.       — Полчаса на что, Квакити? — спрашивает Уилбур. У него на лице эта дерьмовая ухмылка, и в его голосе есть нотка, которая заставляет Квакити думать, что Уилбур искажает его слова, превращая их в некий намёк.       И, как всегда, он его отшивает.       — Полчаса, чтобы убраться отсюда к чёрту, — уточняет Квакити. Ухмылка Уилбура превращается в улыбку. Он опускается, ровно настолько, чтобы одной рукой убрать его чёлку, целуя в лоб, прежде чем полностью опуститься. Уилбур кладёт свои ноги на ноги Квакити, ложась рядом с ним.       Он смотрит на него с нежностью, и Квакити думает, что однажды мог бы влюбиться в него. Тем не менее, он делает вид, что его раздражают слова Уилбура, и отворачивается, глядя в другую сторону.       Уилбур не позволяет ему- конечно, он не позволяет- Квакити задаётся вопросом, знает ли Уилбур. Вероятно, знает, но Квакити не позволит ему думать, что он знает, он оставит его в недоумении. Но Уилбур не отпускает Квакити, он поворачивается и проводит по его щеке холодной, сухой, мозолистой рукой. Он поворачивает голову Квакити, заставляя его посмотреть на него, и Квакити смотрит самым холодным взглядом, на который только способен, несмотря на тепло в груди.       — Поцелуешь меня перед тем, как выгнать? — спрашивает Уилбур.       Квакити смеётся.       — Если бы я и согласился, ты это уже сделал.       — Ты знаешь, что я имею в виду, Квакити, — Уилбур прижимается лбом ко лбу второго, — я хочу настоящий поцелуй.       — Ты достаточно целовал меня прошлой ночью, Уилбур, — слова Квакити резкие, обжигающе горячие по краям. Тот фыркает, переворачивается на спину, отступая.       Квакити надеется, что Уилбур заткнётся и оставит всё как есть, ради его же блага, но это было бы выдачей желаемого за действительное, и он это знает.       — Не думал, что ты будешь таким угрюмым человеком "утром после", — добавляет Уилбур. Квакити смотрит на него в надежде запугать, но обнаруживает, что тот прикрыл глаза рукой.       — Я не угрюмый, — Квакити начинает защищаться, но его перебивают.       — Я обращался с тобой как с грёбаным принцем, — говорит Уилбур.       Квакити презрительно хмыкает.       — А надо было обращаться со мной, как с королём, — бросает он в ответ.       Однако эти слова не имеют особого смысла. Он просто воспользовался выбором слов Уилбура, потому что, по мнению Квакити, Уилбур обращался с ним как с королём. Но если Уилбур собирается оставить эту дверь открытой, то Квакити закроет её и проследит за тем, чтобы она таковой и оставалась; он не может дать Уилбуру ни единой подсказки.        И он точно не может позволить Уилбуру открыть эту дверь, и никакие "настоящие" поцелуи или время, проведённое на коленях, умоляя об этом, не изменят этого.       — Я бы хотел, — отвечает Уилбур, прикрывая глаза. Его зрачки расширены, когда он смотрит на Квакити, и Квакити, для своего же блага, убеждает себя, что это только из-за скудного освещения в комнате, — Я могу прямо сейчас, — говорит он с ухмылкой.       Квакити отвечает простое: "Я тебе не позволю". Он мог бы добавить "ты знаешь это", но это было бы слишком опасно- дать Уилбуру знать- дать Уилбуру подумать, что он умный и что он знает Квакити. Даже если это так, он не может дать Уилбуру знать. Чем меньше тот знает, тем лучше.       — Но ты бы позволил, — говорит Уилбур, замечая блеф Квакити, — если тебя убедить, — он начинает садиться, Квакити не может этого допустить, — ты бы согласился.       Квакити кладёт руки на плечи Уилбура и толкает его обратно вниз. Уилбур резко выдыхает, когда его спина снова ударяется о матрас. Квакити приближает свое лицо к лицу Уилбура; он чувствует его дыхание на своих губах; Уилбур дышит с трудом.       — Ты мне не нравишься, Уилбур, — говорит Квакити низким голосом, пытаясь сделать свой тон настолько устрашающим, насколько может, это отчаянная попытка, и в глазах Уилбура есть что-то такое, что заставляет Квакити думать, что он каким-то образом знает правду.       Глаза Уилбура опускаются к губам Квакити, затем снова поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом. Квакити изо всех сил старается оставаться невозмутимым.       — Ты можешь продолжать убеждать себя в этом, Квакити, — от того, как Уилбур произносит его имя, у него сводит живот, — но это не убедит м-       Квакити целует его.       Уилбур всхлипывает, когда Квакити прижимает свои губы к его собственным, сильно. Он хочет, чтобы было больно, чтобы были синяки. Он хочет сказать Уилбуру, чтобы тот заткнулся не говоря ему об этом лично. Он хочет выцеловать воздух из его лёгких и биение из его сердца. Он хочет, чтобы это жгло, кровоточило и ломало его.       И это почти работает, считает Квакити. Почти. Потому что руки Уилбура тут же оказываются на его талии и в его волосах, пальцы запутываются в прядях.       Квакити отстраняется, Уилбур следует за ним, пока тот не отталкивает его, ладонь ложится на грудь Уилбура. Тот пытается притянуть Квакити к себе снова, но его попытки оказываются тщетными.       — Чёрт, Квакити, — Уилбур стонет, его рука скользит по спине Квакити, пальцы касаются позвоночника, скользят вверх по шее и в конце концов касаются щеки. Он проводит большим пальцем по скуле Квакити, поглаживая, пока он смотрит на него влюблённым взглядом. Тут скрывается желание, и Квакити почти хочет потакать этому желанию, но это было бы слишком, и он знает.       Уилбуру легко сказать "нет", когда они находятся на улице под ярким солнцем, но здесь, с задёрнутыми шторами, защищающими их от солнечного света, это значительно сложнее.       Примером тому служит момент, когда Квакити снова наклоняется, чтобы украсть ещё один поцелуй с губ Уилбура.       Затем два, затем три, а потом, возможно, и четыре, когда Квакити раздвигает губы Уилбура и позволяет своему языку проскользнуть внутрь.       Квакити держит поцелуй неглубоким- не может рисковать углублять его; у них меньше получаса. Но он поддаётся этому только немного, их тела жмутся друг к другу, кожа к коже. Он позволит холодным пальцам Уилбура провести по его ключицам и вздрогнет, когда они доберутся до рёбер. Он позволит ему просить о большем, он даже будет терпеливо ждать этого, и ответит словами, которые уже приготовил на своём языке.       — Нет, — сначала тихо, но когда Уилбур тянется за бóльшим, он повторяет. Твёрдое "нет".       Уилбур фыркает, поражённый- что, как знает Квакити, является грёбаной ложью- Уилбур никогда так просто не сдаётся. Он всегда был таким, и это чертовски раздражает. Он так настойчив, так намерен добиться своего- он считает, что имеет на это право, и это бесит Квакити до смерти. Бесчисленное количество раз ему хочется обхватить руками шею Уилбура и задушить его, чтобы заставить заткнуться, но, что ещё более раздражает, ублюдку это, наверное, понравилось бы.       Квакити бесит, что Уилбур — грёбаный мазохист, и его бесит, что это заставляет его возвращаться, и бесит, что он жаждет такой близости с Уилбуром, такой, которая держит их рядом, которая держит кожу к коже, такой, которая рождается из ненависти, раздражения и жгучего желания.       Это желание — единственная причина, почему они такие, и Квакити ненавидит это. Он ненавидит отсутствие контроля. Он ненавидит, что хочет этого контроля, и ненавидит, что знает, что Уилбур не даст ему этого. Он будет дразнить его, пока Квакити не дойдёт до предела, а потом уступит, но совсем немного, достаточно, чтобы дать ему надежду, и это его бесит.       Квакити снова наклоняется, хватая Уилбура за волосы, чтобы удержать его голову неподвижной, резко тянет, наклоняя в сторону и обнажая шею достаточно, чтобы Квакити мог прижаться губами к чувствительной коже, раздвинуть их, чтобы обнажить зубы, слегка прикусить, просто чтобы подразнить, а затем укусить достаточно сильно.       Уилбур застонал, выгнувшись дугой навстречу Квакити.       — Чёрт, — задыхается он, — что случилось- боже, что случилось с правилом "никаких меток"?       — Прикроешь их, — пробормотал Квакити, прежде чем прикусить плечо Уилбура, довольный следом, который он оставил на его шее, и желая оставить ещё один. Уилбур всхлипывает, пока в рот Квакити проливается металлический привкус.       Квакити поднимает голову и видит метку- кольцо, впечатанное в кожу Уилбура, нарисованное зубами, кровь медленно заполняет его.       — Ты большой мальчик, — глаза Квакити встречаются с глазами Уилбура, они тёмные, — я уверен, ты сможешь разобраться с этим, — Квакити целует шею Уилбура, проделывая дорожку вниз, ноготь скребёт по другой стороне, нащупывая пульс.       Уилбур сглатывает, и Квакити чувствует, как сжимается его горло на его губах. Каждое движение Уилбура выводит его из себя самым ужасным образом- так, что Квакити хочется взять больше, попытаться вытянуть из Уилбура больше- больше того, что он знает, что не получит.       Тем не менее, он попытается.       Он попытается, потому что в этой комнате только они. Солнце не видит их. Никто не видит их. И они будут спорить, препираться, бороться до крови, потому что это единственный способ, который они знают.       Квакити прижимается лбом к груди Уилбура, сгорбившись на нём. Он проводит руками по бокам Уилбура, затрагивая швы. Уилбур вздрагивает, когда кончики пальцев Квакити проходят по ним, переступая грань между живой и гниющей плотью.       Руки Уилбура сами находят опору на бёдрах Квакити, большие пальцы впиваются в них, надавливая достаточно сильно, чтобы оставить синяки. Квакити почти хочет, чтобы он это сделал- почти хочет скривиться при их виде в зеркале на следующее утро.       В Квакити нарастает глубокий гнев- гнев, вызванный тем, что Уилбур просто жив. И внутри него всё взрывается, когда Уилбур двигается, обхватывая его бёдра сильнее и пытаясь сдвинуть его вперёд, ближе, и этого достаточно.       — Убирайся, — говорит Квакити, сначала тихо, приходя в себя. Он произносит эти слова в грудь Уилбура, тихо, но он знает, что тот слышит.        — Пардон? — спрашивает Уилбур, и Квакити понимает, что он прикидывается дурачком, и от этого гнев разгорается ещё сильнее.       — Убирайся, — повторяет он громче и твёрже, и он ненавидит повторяться почти так же сильно, как ненавидит Уилбура. Квакити слезает с него и садится на другую сторону кровати.       Он не слышит, как тот двигается, поэтому Квакити стискивает зубы и выкрикивает в последний раз.       — Уилбур, убирайся к чёртовой матери!       А Уилбур двигается, но не отдаляется, а наоборот.        Он кладёт одну руку на плечо Квакити, а другой убирает чёлку с его лица. Уилбур нежно целует его в щёку, и этот жест такой мягкий, такой непривычный, что Квакити чуть не растаял, но он сильнее этого.       — Люблю тебя, — шепчет Уилбур. Это посылает мурашки по спине Квакити; он прикусывает язык.       Руки Уилбура оставляют его, когда он слезает с кровати и направляется в другой конец комнаты. Квакити вздыхает, опустив голову.       Он прислушивается к звуку шагов, шуршанию одежды, Уилбур не торопится. С каждой секундой, пока он всё ещё находится в гостиничном номере, гнев разгорается всё сильнее и сильнее.       И ещё больше, пока ладони Квакити не упёрлись в его голые бёдра, и он не стал вставать с кровати второй раз за утро.        Он бросается к Уилбуру, который поднимает с пола свой плащ, когда Квакити хватает его за воротник жёлтого свитера и притягивает к себе, ровно настолько, чтобы их глаза встретились. Уилбур смотрит на него, как олень, попавший в свет фар; его зрачки всё ещё широкие.       Квакити пристально смотрит на него, заглядывая в его глаза, пытаясь хоть как-то запугать, пытаясь найти любой признак страха или признак чего-либо вообще.       Он ничего не находит.       Вместо этого он находит человека, который ищет что-то, кого-то, и он смотрит на человека, который нашёл этого кого-то, но пока не готов отдать ему всё. Он находит человека, который пробует воду- или, по крайней мере, пытается, но его продолжают отталкивать. Он находит человека, который не слишком уверен, что делать с этим новым старым телом, в котором он находится, или как вести себя с другими, но всё равно старается изо всех сил.       Часть его обижена на этого человека. Другая часть чувствует жалость.       — Чего ты хочешь, Квакити? — спрашивает Уилбур, на его языке незнакомый белый флаг.       Квакити вздыхает и решает, что только потому, что солнце их не видит и никто больше не услышит и не узнает об этом, он может предаться излишествам.       Только на этот раз.       — Прикоснись ко мне, — говорит Квакити. Это опасный приказ, впрочем, как и всё остальное, что они делали, и это настолько нехарактерно для него, что Уилбур, кажется, не сразу всё понял.       Но как только он это делает, его руки оказываются на Квакити.        Уилбур прикасается к нему, словно изголодавшийся, проводит руками по коже- по спине, по бокам, пока не доходит до кости, пробегает по рёбрам и поднимается к плечам. Квакити вздрагивает. Руки Уилбура холодные, чертовски холодные, но они оставляют за собой огненные следы.       Квакити отпускает свитер Уилбура, он не думает, что смог бы удержаться, даже если бы попытался. Руки Уилбура спускаются по его собственным, захватывают одну из них, поднося к губам, чтобы поцеловать костяшки пальцев.       Квакити ненавидит романтичность Уилбура и ненавидит то, что каждый раз влюбляется в неё.       Квакити ненавидит три вещи: необходимость повторяться, необходимость менять своё мнение и Уилбура.       И всё же он здесь, делает все три.        Накануне ночью он привёл Уилбура в этот гостиничный номер, желая побыть в более уединённом месте, чем пустой стрип-клуб. Он позволил рукам Уилбура разгуляться, позволил его губам целовать те части тела Квакити, к которым он не прикасался с тех пор, как его бросили женихи. Он даже был достаточно щедр, чтобы позволить Уилбуру провести остаток ночи с ним, спать рядом, когда на обоих не было ничего, кроме нижнего белья.       (И, возможно, Квакити не только сам давал, возможно, он ещё и брал у Уилбура тоже. Может быть, образ Уилбура, стоящего перед ним на коленях, проводящего рукой по его волосам, и плюющего ему в открытый рот, никогда не выйдет из головы Квакити; ощущение шеи Уилбура под его руками, вероятно, тоже).       На следующее утро Квакити велел Уилбуру уходить. В основном ради своего же блага, ещё одна минута с этим человеком свела бы его с ума. Но сидеть на этой кровати в одиночестве тоже сводило Квакити с ума. Уилбур мог дать больше, больше, чем Квакити мог взять, и он не мог просто позволить Уилбуру уйти с этим.       Теперь, когда губы Уилбура были на шее Квакити, он вынужден передумать.       — Останься, — шепчет Квакити. Он надеется, что Уилбур не услышит его, чтобы у него был второй шанс, возможномть переосмыслить это решение, потому что Квакити нутром чувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет.       Но Уилбур слышит, и он проделывает дорожку из поцелуев от шеи Квакити к его щеке, прежде чем посмотреть на него. В его глазах видна растерянность, и Квакити не может сказать, что сам он выглядит или чувствует себя как-то иначе.       — Что? — спрашивает Уилбур, делая вид, что не расслышал.       — Ты меня слышал, — Квакити замечает его блеф, — я не собираюсь повторяться, Уилбур, — он ненавидит повторяться. И он ненавидит Уилбура, но для человека, который так сильно его ненавидит, Квакити не может насытиться тем, как это имя ощущается на его языке.       — Я думал, ты хочешь, чтобы я ушёл, — тихо говорит Уилбур.       Квакити не признаётся, что передумал. Он принимает и целует Уилбура, чтобы тот не задавал лишних вопросов.       Они целуются до тех пор, пока Уилбур снова не оказывается раздетым, а руки Квакити не пройдутся по швам.       — Вверх, — бормочет Уилбур в один момент, они всё ещё у двери, Квакити вдыхает его слова, — вверх, детка, — он чувствует, как руки Уилбура нежно касаются его поясницы и спускаются вниз, поэтому Квакити делает вдох, обхватывает руками шею Уилбура и подпрыгивает. Уилбур ловит его, вновь соединяет их губы, а ноги Квакити обвивают талию его, и это так- это так раздражает, насколько это привлекательно, когда его несут обратно к двуспальной кровати посреди комнаты, опускают на матрас и целуют до тех пор, пока он не задыхается.       Квакити думает, что он мог бы целовать Уилбура часами. Он также думает, что немного переусердствовал, но в данный момент у него недостаточно сил, чтобы переживать из-за этого.       Они отстраняются друг от друга только тогда, когда Квакити обхватывает рукой горло Уилбура и слегка давит. Только тогда Уилбур смотрит на него сверху вниз, задыхаясь и скуля, как собака в поисках лакомства.       Они уже зашли так далеко, Квакити уже подвесил лакомство над головой бедного щенка, так почему бы не продолжить?       Они меняются местами, Квакити укладывает Уилбура на середину кровати, рука по-прежнему лежит на его шее. Уилбур смотрит на него, дыша неглубоко, грудь быстро поднимается и опускается в предвкушении.       Сначала Квакити слегка надавливает, ровно настолько, чтобы стало немного труднее дышать, давая Уилбуру почувствовать вкус, но не больше, прежде чем отпустить.       Квакити что-то ищет.       — Пожалуйста, — и Уилбур даёт ему это, — пожалуйста, Квакити, — его слова наполнены потребностью, больной и извращённой потребностью, — детка, пожалуйста, задуши меня. Задуши меня, блять, убей меня.       Квакити улыбается и сильно сжимает.       Тело Уилбура выгнулось, руки вцепились в простыни. Его глаза закрываются, рот слегка приоткрыт, пытаясь словить воздух, который так и не поступает, и не может поступить. Уилбур издает лишь жалкие хрипы. Улыбка Квакити расширяется, язык пробегает по нижним зубам.        Завораживает наблюдать, как бледная кожа Уилбура становится красной, ярко-красной, а затем почти фиолетовой. Это захватывает — иметь такую власть над таким непредсказуемым человеком. Голова Квакити почти кружится от этого. Осознание того, что он может лишить Уилбура жизни. И правда в этот момент, что Уилбур, по сути, доверяет Квакити свою жизнь. Верит, что тот не убьёт его- или убьёт. В любом случае, Квакити готов сделать и то, и другое.       В конце концов, глаза Уилбура открываются и смотрят на Квакити с лёгким беспокойством. Его руки вцепились в запястье Квакити, пытаясь убрать их, последняя попытка его тела выжить. И, блять, в этом есть что-то чертовски привлекательное, и Квакити это бесит.        Это бесит его достаточно, чтобы отпустить. Он слушает, как Уилбур задыхается, лёгкие судорожно пытаются втянуть то, в чём ему было отказано. Слишком судорожно, так как он начинает задыхаться, кашляя при каждом вдохе.       — Чёрт, — бормочет Квакити себе под нос, выпуская пар. Он кладет руку на грудь Уилбура, ощущая как она поднимается и опускается, это всё сопровождается неровным сердцебиением, на мгновение, прежде чем надавить. Уилбур хрипит, захлёбываясь стоном, когда воздух выходит из его легких.       Квакити задаётся вопросом, что сделает тело Уилбура, если проткнуть его грудь мечом.       Ему интересно, как Уилбур будет истекать кровью, вырвется ли она наружу всплеском, или просто впитается в белые простыни? Будет ли его тело дёргаться и дёргаться, или же оно будет напрягаться и расслабляться, пока он умирает? Будет ли он по-прежнему смотреть на Квакити с восхищением, когда тусклый свет померкнет в его глазах, или же он окончательно возненавидит его так же, как Квакити ненавидит его? Понравится ли ему это? Попросил бы он Квакити сделать это снова, потому что это приятно?       Он думает над тем, чтобы схватить свой меч прямо сейчас.       Но он не делает этого.       Он слезает с Уилбура и ложится рядом, оставляя пространство между ними. Он позволил Уилбуру перевести дыхание самостоятельно, тело ослабло. Слишком ослабло, чтобы двигаться или бороться дальше.       Квакити тянется к прикроватной тумбочке, берёт пачку сигарет и зажигалку. Он достаёт одну из пачки и, прежде чем закурить, думает над тем, чтобы открыть окно, но решает не делать этого.       Первая затяжка согревает его. Согревает его голую грудь изнутри, не давая ему дрожать в воздухе, который как будто стал холодным. Он бросает взгляд на Уилбура, который всё ещё тяжело дышит, всё ещё кашляет, теперь на боку, спиной к Квакити. Он замечает руки Уилбура между его ног и усмехается.       Квакити уже скурил половину сигареты, когда Уилбур успокаивается, поворачивается и кладёт голову на его грудь. Волосы Уилбура щекочут его кожу, и хотя обычно это было бы для него последней каплей, он делает исключение, зажав сигарету между пальцами.       Квакити кладёт руку на плечо Уилбура, притягивает его немного ближе и проводит пальцами по его волосам, нежно поглаживая его.       Он делает ещё одну затяжку и позволяет всем мыслям покинуть его с выдохом дыма; Квакити смотрит, как он рассеивается в воздухе. Он стряхивает пепел на прикроватную тумбочку, его не беспокоят оставленные им следы, ему всё равно придётся заменить всю грёбаную мебель в этой комнате.       — Можно мне..? — тихо спрашивает Уилбур, смотря на Квакити, его голос хриплый. Квакити точно знает, чего он просит, и ему повезло, что дать это не потребует особых усилий.       Квакити раздражённо хмыкает, но всё равно подносит конец сигареты к губам Уилбура, держа её для него. Прикрыв глаза, он смотрит, как Уилбур делает вдох, и конец сигареты загорается.       Уилбур выдыхает на грудь Квакити. Это согревает его снаружи.       В качестве молчаливого "спасибо" Уилбур целует его в грудную кость. Тот снова фыркает, но улыбается. Его рука переходит от поглаживания волос Уилбура к поглаживанию его щеки большим пальцем.       Квакити ненавидит солнце. Он ненавидит, когда оно светит так ярко. Он всегда предпочитал искусственное освещение и контроль над ним. Ему не нравится солнечное тепло.              И Квакити ненавидит Уилбура. Он ненавидит, как сверкают его глаза, когда тот смотрит на него. Он всегда предпочитал искусственную похоть любви, потому что может контролировать одну из этих вещей. Ему безразличен ледяной холод гнилой плоти Уилбура.       Но для того, чтобы держать Уилбура подальше, потребуется нечто большее, чем просто шторы и закрытые двери. И Квакити не хочет, чтобы было иначе.