look at all the lonely people

Кто скажет, что студенческие годы — самые насыщенные и самые счастливые годы в жизни каждого человека, тому Накахара Чуя беззастенчиво рассмеется в лицо. Потому что вот он: Накахара Чуя, двадцать лет, студент и по совместительству самый несчастный человек в мире, а еще он крайне, просто катастрофически заебался. Чуя подождал, пока молотый кофе засыпется в холдер, и тщательно спрессовал его темпером. Не теряя времени, мерно жужжа, взбил молоко до легкой пенки. Перелив все аккуратно в стакан, закрыл его крышкой и нацарапал на нем маркером имя клиентки. С дежурной улыбкой протянул напитки и, получив в ответ тихое хихиканье группы девочек-подростков, сказал: — Приятного вам вечера! Он надеялся, что хоть у кого-то он будет приятным. Дождавшись мягкого звяканья колокольчика фурин на двери, который под конец дня хотелось швырнуть об стену, с Чуи как по щелчку спала пестрая маска человека доброжелательного, и ее место заняла маска человека заебанного, и если таких терминов в науке пока что нет, он готов был добровольно взять на себя эту ношу. Пусть в латыни и не силен. Парень до красноты натер глаза, ощущая, как все перед ним в очередной раз начинало немного плыть и крениться вбок. Вроде пора бы уже привыкнуть, но — только сейчас, честно — он готов позволить себе эту маленькую слабость и, растекшись по столешнице, с благоговейным выдохом прижаться щекой к прохладной лакированной поверхности. Спустя время Чуя собрал себя в кучу и выкинул использованный кофе из холдера в мусорное ведро под стойкой, а потом подскочил на месте, когда хмурый Акутагава подошел сзади хлопнул его по плечу. — Черт возьми тебя, Рюноске. Напугал до усрачки. — Я тебя позвал вообще-то, это ты куда-то в астрал ушел, — Акутагава автоматически опрокинул в себя пятый (или шестой?) шот эспрессо за день и сделал многозначительный взмах рукой в сторону двери. Чернильно-черные синяки под его глазами соответствовали оттенку самих глаз, и на его лице они напоминали кляксы, неосторожно оставленные широкой кистью на белом листе бумаги. Накахара уверен, что сам выглядел не лучше. — Иди отдохни, я пока тут сам как-нибудь разберусь. Вечером народу не так много. Накахара посмотрел на пустую кофейню, потом посмотрел на Акутагаву, и по одному этому только-попробуй-возразить взгляду понял, что спорить тут бессмысленно — только силы на перепалку потратят, а те и так едва-едва на донышке плещутся; тихо пробубнил, что он на пять минут, и, схватив в комнате для персонала свое черное пальто, накинул его прямо на фирменный фартук и вывалился из кофейни на улицу. Осенний вечерний воздух стылый и влажный, а ветер забирался за воротник и ерошил спадающие на лицо волосы. Мозг понемногу перезагружался, как старенький ноутбук Чуи, фокусируясь на темно-синем небе с прожилками серых облаков. Раздраженные из-за ярких ламп глаза постепенно приходили в норму, и цветные пятна перестали скакать из стороны в сторону. Он медленно втянул носом запах дождя и листвы. Хлопнул себя по карманам и достал оттуда изрядно помятую пачку сигарет, сейчас как нельзя лучше описывающей его внешнее и внутреннее состояние. Не глядя открыл ее, уже собираясь подцепить ногтем сигарету, как понял, что — пусто, и только крупицы табака виднелись на дне упаковки. Чуя, матерясь про себя, швырнул пустую упаковку в мусорку, злобно пиная последнюю ногой. Сунул руки в карманы, провел языком по потрескавшимся губам, с удовольствием отмечая, как словно мелкими иголочками пощипывает маленькие ранки. Дыши, Чуя, дыши. Потратишь энергию на злость, и твой организм скажет тебе «пока-пока» намного раньше, чем ты упадешь на кровать. Посчитав в уме до десяти и обратно, он ругнулся себе под нос и уже было собрался подняться обратно в кофейню и вдыхать аромат кофе, от которого под конец дня начинало стучать в висках, как его окликнули тихим «извините». Сначала он застыл, думая, что его, с тремя часами сна в сутки и расшатанной нервной системой, сейчас знатно глюкануло с шороха листьев, но когда звук повторился немного ближе, Чуя обернулся и споткнулся взглядом о материализовавшуюся перед ним фигуру. Типа, реально материализовавшуюся. Пять секунд назад ее здесь точно не было. Или ему просто нужно поспать. Падающий на пушистые волосы свет делал из них некое подобие нимба, и Накахара решил, что вконец ебнулся с таким образом жизни и пора бы взять ненадолго отгул, раз уж сам ангел снизошел к нему с небес, но потом глаза зацепились сначала за белую полоску, виднеющуюся из-за поднятого ворота пальто, потом за выглядывающий красный галстук, а потом — за протянутую ему синюю упаковку, зажатую в тонких пальцах руки, на которой тоже в немного задранном рукаве пальто виднелись на контрасте с черной одеждой белые полосы, кажется, бинтов. — Что? Странный ангел. Избитый весь какой-то. Чуя не понял, чего от него хотят, и нахмурил брови. По сути, в православной и католической вере, если к тебе приходит ангел, то у тебя забирают душу. Смерть, похороны, загробная жизнь, все дела. Он не был готов умереть в двадцать по причине: заработался, недоспал и умер. Надпись на надгробии: «Накахара Чуя, умер от недосыпа, вечная память» показалась ему в данный момент очень смешной, и он издал тихий истерический смешок. А потом, вскидывая голову выше, Чуя встретился с чужим темным взглядом и понял, что откровенно падает. Нет, не так. Падает. Землю выбивает из-под ног, и он летит в пропасть без надежды за что-то ухватиться, а вокруг сгущающаяся темнота, клубится, как гнездо гадюк. Он падает, и падает, и воздух вырывается из легких, и он бестолково машет руками в этом огромном ничего и нигде, уже собираясь кричать в пустоту, как незнакомец с нимбом над головой вздыхает устало и вполне связно говорит, разом вытягивая его из этой пропасти: — Не думал, что все настолько плохо. — Что?.. — Ничего. Пачка Seven Stars оказалась у Чуи в руке, а ангел тем временем снял с плеч рюкзак и начал рыться в почти вываливающихся из него листов бумаг и тетрадей. В то время как Чуя соображал, что ангелы, вроде, бестелесны, и у них точно не будет таких холодных рук, и, ну, ангелы не курят, парень победно произнес: «Нашел!», вытащил из рюкзака баночку Black Monster и силком пихнул ее Чуе во вторую руку. Пока Накахара отупело пялился на банку энергетика и сигареты, незнакомец застегнул рюкзак, попутно утрамбовывая обратно кипу макулатуры. — Тебе. Энергетика у меня два, а сигарет там штуки три или четыре осталось. Надеюсь, до конца смены доживешь, — и он, устало улыбаясь, развернулся и скрылся за обступившей его со всех сторон темнотой, исчезая так же внезапно, как и появился. Чуя молчал, смотря ему вслед, а потом выдал то единственное и самое красноречивое, на что был способен в данный момент: — Че, блядь? Пиздец. Спать. Ему нужно поспать.

***

Он сидел прямо за дальним столиком, упорно переписывая конспект, и старался не сильно клевать носом. Иероглифы уже скакали перед глазами резвыми зайчиками и становились похожи на какое-то подобие скорописи в древней китайской каллиграфии, но он упорно мотал головой, отгоняя сонливость, и включал музыку в наушниках на полную, надеясь, что кричащий об одиночестве солист Asking Alexandria ему хоть немного поможет. Краем зрения Чуя заметил, как Накаджима, заменяющий сегодня Акутагаву, за стойкой, постоянно зевая, тщательно протирал чашки. В следующий раз он уже видел его перед собой в пальто и перекинутым через плечо клетчатым шарфом. Тень от фигуры, стоящей на пути источника света, падала на его тетрадь, и Чуя вынул один наушник и вопросительно вскинул бровь. — Я пойду. За вами столы и пол, хорошо? Он кивнул, вставляя наушник обратно, и продолжил дальше царапать острым кончиком карандаша в тетради. Когда спустя время Чуя откинулся на спинку стула и потянулся, разминая затекшие мышцы спины, время уже перевалило за одиннадцать вечера, а в спине у него что-то защемило от позы скрюченной креветки. Закинувшись обезболивающим, блистер с которым стремительно пустел, он машинально вымел сор и залетевшие с улицы листья, прошелся два раза влажной шваброй и ненадолго улегся прямо на пол, ощущая идущую от кафельной плитки прохладу. Понял, что заснет сейчас прямо так, распластавшись звездочкой на полу, так что еще раз протер все столы под сменившийся в наушниках трек о ненависти к людям, которым от тебя постоянно что-то надо, и отправился за своим пальто. Звонко щелкнула зажигалка, и Накахара сфокусировался на красном тлеющем огонечке, выдыхая изо рта плотные серые клубки дыма. На улице гудели вдалеке машины, мерцали вывески многочисленных магазинов и редкие фонари. С деревьев порывами ветра сдувало капли недавно прошедшего дождя, и Чуя брезгливо сморщился, кривя губы, и выкинул окурок в мусорку. Меньше всего ему хотелось возвращаться домой, в эту пустую коробку с минимальными условиями для существования. Но это единственное, что ему вообще оставалось, поэтому он шел и прикидывал на ходу, что бы такого включить из музыки, чтобы доехать до квартиры и — опять — не вырубиться в метро.

***

— Ебанный ты ж обмудень! Злость, распирающая его изнутри сотней острых шипов, вырывалась наружу, и стоящая рядом мусорка после громкого «бам!» жалко покачнулась в сторону, чуть не вывалив из своего нутра весь мусор. Он пнул ее еще раз и еще, не обращая внимания на обходящих его стороной прохожих, а потом сел на корточки и старался элементарно дышать, пока не разъебал в приступе истерического гнева все в округе. Мудаков в его жизни было предостаточно — чего только стоили отбитые ухажеры его мамы, — и он знал как с ними справляться, тем более поработав в сфере обслуживания, но под конец недели, с загруженным учебным расписанием и бесконечными проектами, повалившимися на него как из рога изобилия начиная с середины октября, нервы окончательно начали сдавать. Поэтому когда один премерзкий мужик с засаленными волосами, в грязной рубашке с криво застегнутыми пуговицами настойчиво и с глумящейся улыбкой просил «жгучую красотку» сделать ему большой стакан эспрессо, Чуя начал понимать, что закипает. На вежливое объяснение, что стандартный объем эспрессо — сорок миллилитров, и что даже если Чуя и сделает ему этот самый большой стакан, стоить он будет как десять стандартных шотов, а кофе к тому моменту успеет остыть, мужчина только сильнее разошелся. Топнул ногой, снес стакан для чаевых, из-за чего мелкие монетки звонко покатились по полу, и начал орать, брызгая слюной. Он не помнил, как достиг своего предела. Не помнил, как со словами «мерзкая ты ж свинья» долбанул по столешнице так, что мужчина в страхе отскочил и начал орать еще громче, разгоняя вставшую за ним очередь. Не помнил, как Акутагава на пару с Куникидой всучили тому большой стакан американо «за счет заведения» и выпроводили на улицу, извиняясь. Не помнил, как его самого за шкирку оттащили на улицу со стаканом мятного чая в руке и просьбой успокоиться и прийти в себя. Помнил только, что он по-крупному проебался. Вспылил, вышел из себя, нахамил клиенту, оставил напарника и администратора все разгребать за него, и поглядите, кое-кто все-таки не справился и сломался. Больше всего в такие моменты он злился на самого себя. Накахара Чуя, вспыльчивый с рождения и постоянно приходивший домой побитый и грязный, не захотел больше доставлять проблем семье и сбежал в другой город, как только закончил школу. Приютивший его на время друг матери со студенческих лет и по совместительству его будущий работодатель помог найти квартиру и обустроиться, обещая Кое-чан приглядеть за ее блудным сыном. Мори-сан вообще был странным. Несмотря на свой вид солидного мужчины в плаще поверх костюма-тройки, пил раф с карамелью, часто пропадал с радаров и иногда внезапно закидывал Чую в личке фотографиями лоляшных платьев, спрашивая, которое из них на его взгляд милее. Мог завалиться на пару с племяшкой в квартиру Накахары с пакетами, полными еды, и заявить, что сегодня они вместе будут печь пирог, и «нет, Чуя-кун, ты не будешь весь день пить кофе и одиноко смотреть в окно под орущий в колонках хеви-метал». Хаотично высылал зарплату, ел сэндвичи, натыкая их на скальпель, коими всегда были набиты его карманы, а еще травил старые анекдоты и обижался, когда никто над ними не смеялся. И пусть Мори-сан был странным, он принимал его юношеский эгоизм и не препятствовал желанию добиться всего своими силами, и Чуя молча уважал его за это еще больше. А так поначалу Чуя даже как-то справлялся. Постоянно появлялся на парах со стаканчиком кофе, делал домашнюю работу на перерывах, спал в транспорте и умудрялся не просыпать будильники. Отмахивался от просьб Мори-сана спокойно посидеть на больничном и не брать отпуск, только чтобы подготовиться к сессии и немного отоспаться, отнекивался от угроз бывшего хирурга насильно вколоть ему транквилизаторы и капельницы с витаминами и умолял не рассказать ничего своей матери, ведь «в обмороки не падаю и нормально», за что получал смачный подзатыльник, просьбу не перенапрягаться и «заведи ты себе хоть кошку, иначе это одиночество тебя сожрет, Чуя-кун». Проблема в том, что Чуе было некогда. Он и сам временами забывал поесть, а что в таком случае будет с бедным животным даже думать не хотелось. Постоянно занятой, он настолько был ослеплен своей самодостаточностью и независимостью, что не заметил, как начинает трещать по швам и медленно разрушаться изнутри, а его мир потихонечку сужается и блекнет. Ему хватало и на жизнь, и на квартиру, и на пиццу с бутылкой вина в вечер выходных — единственное время, когда смена у него длилась с девяти утра до четырех вечера, и можно было немного передохнуть. Но со временем, незаметно, капля за каплей, усталость накатывала чаще, раздражительность увеличилась, а сам Чуя начал забывать, когда вообще просыпался выспавшимся и отдохнувшим. Организм — не машина, но даже машине нужна перезагрузка, и дольше положенного срока она работать не может. Организм же изнашивается, дает сбои и требует постоянного поддержания энергии. Или его тело вскоре не выдержит и сломается от переутомления, или сердце остановится от литров таурина и кофеина, которые он ежедневно заливает в себя. Накахара зло цедил воздух сквозь стиснутые зубы, впиваясь ногтями в плечи. Боль немного отрезвляла и заземляла, с силой вновь швыряя его на землю, и он взглянул на еще дымящийся стаканчик в своей руке. «Случается, Чуя-кун, — сказал ему Мори-сан после первого подобного срыва, и Накахара повторял это про себя, как мантру, — у людей, работающих нон-стопом и берущих дополнительные смены, такое случается. Жить можно, жить нужно, Чуя-кун, все нормально». Жить нужно, пусть иногда и не очень хотелось жить так. Потому что жизнь, оказывается, это не череда решений. Это просто одна большая попытка следовать уже однажды принятому решению. Чуя принял свое решение задолго до того, как собрал вещи, закрыл дверь родного дома и купил билет до Йокогамы. И сейчас, как мог, пытался следовать ему. Пусть руки иногда и опускались. Сделав большой глоток, он ощутил, как тепло текло, расползалось по его телу, а сердцебиение обретало нормальный ритм. Буднично полез в карман и вытащил пачку сигарет, тряся ее и понимая, что та пустая. Не находя в себе сил больше злиться, выкинул ее вместе со стаканом в пострадавшую от покушения его ног мусорку и решил постоять на воздухе еще пять минут, чтобы окончательно прийти в себя. Сначала он услышал хруст еще сильнее опавшей листвы и заметил черные ботинки. Потом — привычную упаковку Seven Stars и тонкие изящные пальцы. Хмыкнул и словил дежа вю, когда задрал голову — вот же высокая худощавая тварь, — встречаясь взглядом с темными омутами и вновь падая в эту ебучую пропасть. Гребаный ангел. Парень напротив выглядел измотанным, будто еле-еле держался на своих двоих. Вздохнул устало и покачал головой, словно столкнулся с нерадивым ребенком; взял руку Чуи в свою — кажется, еще более холодную, чем в прошлый раз — и сунул в нее пачку сигарет. Улыбнулся натянуто и надломленно и хлопнул по плечу, будто это правильно, будто все так и должно быть, собираясь было уходить, как внезапно Чуя развис, понимая, что нихуя. Нихуя это не правильно. Все вот это, блядь, неправильно. — Подожди! Перебинтованный тут же застыл, по-совиному поворачивая голову. — Ты, это… Не зайдешь на пару минут? — быстро протараторил Чуя, кивая на горящие окна кофейни. — Кофе угощу… или чем-нибудь еще, а то ты, ну, выглядишь так, будто не спал несколько ночей и сейчас свалишься в обморок прямо тут, а у меня перед тобой должок, а в должниках сидеть я не люблю. За энергетик и сигареты. Вот. И пока он орал внутри себя благим матом и корил за тупость и неумение нормально общаться с людьми, парень тенью прошел мимо него и поднялся по ступенькам. Остановился, пока Накахара все еще стоял с по-идиотски поднятой рукой, и посмотрел на него, улыбаясь уже более живо: — Пойдем. Кажется, кофе нужен не мне одному.

***

Акутагава бросал в их сторону пытливые взгляды, агрессивно натирая чашки, и незнакомец на это только дружелюбно помахал рукой. — Не обращай на него внимания, — сказал Чуя, когда Акутагава фыркнул и показательно отвернулся. — Он всегда хмурый и злой, а я только что выцыганил у него лишние десять минут на перерыв, так что теперь он хмурый и злой вдвойне. Незнакомец на это издал смешок и принял у него стакан с кофе. Он молчал, грея руки о горячий стаканчик, и Чуя бы тоже помолчал, но все-таки… — Так как тебя… — Мм? — Зовут тебя, спрашиваю, как? А то обращаться к тебе как к мумии-мизантропу или парень-который-угощает-меня-сигаретами как-то, ну… — Дазай. Дазай Осаму. И… — он усмехнулся, — мумия-мизантроп, серьезно?.. — Ты не можешь меня винить, — возразил Чуя, перемешивая сахар в кофе, — сейчас конец рабочего дня, а я заебан и сломлен. — Дерьмовый день? — Дерьмовая жизнь. — Понимаю, — согласился Дазай, поднимая руки в примирительном жесте, — засчитано. А тебя как? Не буду же я обращаться к тебе как к убийце мусорок или парень-у-которого-постоянно-нет-сигарет. — Ты видел?! — Совсем немного, — неохотно признался Дазай. — Огосподи. Накахара. Накахара Чуя. Дазай кивнул и отпил свой кофе, опустив щеку на сложенные руки и закрыв глаза. Прохрипел тихо: — Я прилягу ненадолго, окей? Устал как самая последняя тварь. — Дрожащая? — засмеялся Чуя. — Фантастическая. И пока Дазай пытался немного вздремнуть, Чуя нагло воспользовался этим шансом, чтобы рассмотреть своего нового знакомого получше. Пушистые и растрепанные ветром волосы, длинное пальто приятного коричневого оттенка, виднеющиеся из-за ворота и рукавов черной водолазки бинты — вот чудик — и тонкие, немного резкие черты лица. И Чуя по своим стандартам назвал бы парня стильным и, чего греха таить, привлекательным, но кроме всего этого Чуя также заметил и усталость, спрятанную в уголках губ, зажатость, словно ты насильно собираешь себя по кусочкам, чтобы в один момент случайно не развалиться от лишнего движения, и в этом было так много его самого, что он понимает. Просто понимает. И молча допивает свой кофе.

***

— Мне кажется, нам обоим нужно поспать. Дазай, сидящий напротив него за ноутбуком, оторвался от экрана и тупо моргнул, не донеся кружку с американо до рта. Ацуши, забирающий с соседнего столика грязные чашки, чуть не уронил одну, что-то пробормотал и пулей улетел в комнату для персонала. — Чу-у-у-я, я давно понял, что ты прямой, как рельса, но как же ухаживания? Правило трех свиданий? Хотя, — Осаму сделал задумчивое лицо, — если то, что ты покупаешь мне кофе, а я угощаю тебя сигаретами, можно считать за ухаживания, а наши посиделки в кафе за свидания, и вообще… …Шел второй месяц, как это перебинтованное недоразумение стало появляться на пороге кофейни, ярко улыбаться, усаживаться за дальний столик и печатать что-то за ноутбуком. Тайком наблюдая за ним с барной стойки, делая вид, что всем своим существом занят взбиванием молока, Накахара часто замечал, как его новый знакомый отпугивал проходящих мимо него посетителей пустым взглядом мертвеца, и как он вмиг преображался, когда сам Чуя открыто смотрел в его сторону. И тогда позабытое когда-то тепло вновь согревающе расползалось внизу живота, а день казался уже не таким дерьмовым. Облюбованное Дазаем место всегда было нагромождено исписанными листами и пустыми стаканчиками из-под кофе — мокко, это всегда был мокко с двойной порцией шоколада, — а сам Осаму не отлипал от экрана кроме как за новой порцией кофеина до тех пор, пока Чуя не трогал его осторожно за плечо и не говорил, что им пора закрываться. Дазай вообще был придурковатым, и это факт. Иногда бесячим, назойливым, извечно шутящим на грани флирта, иногда пугающим со своими внезапными вопросами о том, насколько быстрее, на взгляд Чуи, труп будет разлагаться на улице под летним солнцем по сравнению с комнатой, или всплывет ли утопленник, если ему в спешке проткнуть только одно легкое. И Накахара бы решил, что познакомился с преследующим его серийным убийцей, но потом Дазай со смехом объяснил, что в перерывах между учебой пишет детективы и публикуется под нашумевшим в литературных кругах псевдонимом Дзёси Икита, а тут неподалеку находится его издательство, и, оу, это все меняло. Ладно, это ничего не меняло. Дазай все еще был придурковатым. И от этого, признавался себе с неохотой Чуя, еще более привлекательным. И это тоже факт. Вспыхнул как зажигалка. Прицепился как репейник, въелся под кожу, добравшись до сердца, сбил все ориентиры и устоявшийся распорядок дом-работа-учеба-дом, свалился на него как кирпич с многоэтажки на голову, припечатав в земле и выбив последние мозги. Он злил, провоцировал, отвлекал. Тыкал в щеку и по-идиотски смеялся. Спамил мемами с крысами в три часа ночи и вместо слов любил использовать эмодзи, и Чуе, если честно, иногда очень сильно хотелось ударить его холдером по башке. А еще он всегда оставался до закрытия и помогал убирать кофейню, тащил за собой, как на буксире; не давал заснуть в метро, потому что ехать им было в одном направлении; угощал сигаретами, когда Чуя опять в рекордные сроки от стресса выкуривал всю пачку и забывал купить новую; умело скрывал тотальные усталость и такое знакомое Чуе одиночество за шутками, и за это его уже хотелось не ударить, а затащить в комнату для персонала, припереть к стенке, вдарить пару раз по этой тупой, но красивой морде, а потом, вновь замечая этот взгляд в никуда… крепко стиснуть и не отпускать. И сказать это банальное и по-детски наивное: все будет хорошо, потому теперь у тебя есть я, а счастье, оказывается, не бывает только у одного. Для счастья, оказывается, нужны двое. До Чуи, когда тот адски дедлайнил, всегда все доходило не сразу, а с приближением сессии ситуация только усугубилась, и мозг частенько просто отключался на середине разговора. И сейчас на его алеющем лице при всем желании можно было разглядеть активный мыслительный процесс, когда заржавевшие шестеренки с щелчком стыкуются зубчиками и скрипуче начинают свое движение. Он подавился чизкейком, кашляя: — Блядь. — Что-что, Чу-у-у-я-кун? — Придурок ты, говорю, — он вытер рот рукавом, стараясь не замечать, что шею, как кипятком, вмиг окатило жаром. — Еще и озабоченный. Поспать в смысле отдельно поспать. Каждый у себя дома на своей кровати, под своим одеялом, на своей подушке, понимаешь? Дазай огорченно вздохнул: — Как жаль. Но ты все же подумай, у меня в комнате двуспальный и супер удобный раскладной диван, а на соседа — однокурсник мой, так платить проще — ты внимания не обращай, он слушает из колонок Чайковского и мирно смешивает свои химикаты… — Дазай, нет! — Ну Чу-у-у-я!.. Нет, ударить его хотелось все же сильнее. Но, вопреки всем препираниям, внутренним конфликтам и когнитивным диссонансам, остаться у Дазая ему все же пришлось. И Чуя даже не уверен, сделал ли тот это намеренно или нет. Возможно, это какой-то вселенский заговор или его дерьмовая карма. Накахара жил на середине ветки, Дазай — на конечной, и однажды случилось так, что они оба вырубились, несмотря на орущую в наушниках музыку. Чуя тогда сдал последний экзамен и желал за свою неделю выходных от всего на свете отоспаться на несколько жизней вперед, а Дазай отправил в редакцию последние правки рукописи и тоже был ни рыба ни мясо. Потому их, удобно умостившихся друг на друге и закутавшихся в шарфы по самый нос, разбудил на конечной станции вежливый и такой же уставший незнакомец. Обратно ехать с полчаса не было сил, и тогда Дазай по своему обыкновению схватил Чую за рукав и потащил за собой. Заходя в квартиру, он первым делом споткнулся о нагромождение обуви на пороге и чуть не полетел вперед, но Дазай его проворно поймал, цепляясь свободной рукой за косяк двери, и вот в таком нелепом висячем положении их и застал выплывший в коридор под звуки «Лунной сонаты» сосед с дымящейся чашкой в руке. Искра, буря, щелчок камеры телефона. — Живописненько, — сказал тот и щелкнул еще раз, пока Чуя кряхтел и пытался отодрать цепкую руку Дазая от своей талии, прожигающую холодом даже сквозь одежду. — Отцепись! — Если я отпущу, ты грохнешься, — самозабвенно заявил Дазай и перехватил покрепче, прижимая к себе, будто на них сейчас не пытались наделать компромата на несколько лет вперед. — Не грохнусь я! И у тебя руки ледяные! — Ну так согрей, делов-то… — Осаму! — Ну, вы тут разбирайтесь, — сосед убрал телефон в карман — эм, кафтана? кажется, это так называется — и показательно громко отпил из чашки. — А я пока чай заварю. Уже сидя на кухне, обиженно рассевшись по разным сторонам стола на потеху забавляющегося этой ситуацией соседу, Дазай неохотно промямлил, делая пассаж рукой. — Накахара Чуя, это Федор Достоевский. Федор Достоевский, это Накахара Чуя. — Ооо, — потянул Федор и многочисленно задвигал бровями. — Приятно наконец с тобой познакомиться, Накахара-сан. — И мне. Стоп, а ты… Федор Достоевский? — Чуя непонимающе уставился на Дазая, — в смысле… как русского писателя? — Нет-нет, это его прозвище, — объяснил он и попытался незаметно пихнуть ехидничающего Федора ногой под столом. — Просто этот долбаеб настолько часто цитировал «Преступление и наказание», что кличка сама собой приклеилась, а его настоящего имени уже никто не помнит. — Как грубо. Клички обычно дают кошкам и собачкам. — Ага, а ты крыса. Чуя беззвучно смеялся в кружку с безумно вкусным чаем с мелиссой, смотря на эту перепалку, и думал: хорошо, как же ему хорошо. С Чайковским, двумя огрызающимися друг на друга придурками, на чересчур маленькой кухне, где нет голых стен и тишины. Где не нужно включать фоном телевизор и хлестать вино, чтобы не чувствовать себя одиноко. Ему было хорошо, наверное, впервые за эти два года, где один день похож на другой, как две бесцветные капли воды.

***

Чайковский сменился на Вагнера, когда Дазай, кряхтя, раскладывал диван. Горела только лампа на столе, и его тень забавно искривлялась на соседней стене, увешанной плакатами и постерами. Накахара только что выполз из душа, и его волосы, вымытые и тщательно высушенные феном, легкими волнами опускались на плечи. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, потому что толстовка доходила ему до середины бедра, а штанины пришлось несколько раз подвергнуть, он активно старался не думать о том, что сейчас полностью с ног до головы пропах Дазаем. — Слушай, а другой одежды у тебя нет? Осаму, с победным кличем запихнув одеяло в пододеяльник, повернулся в его сторону и открыл рот. Закрыл. Замер, отупело моргая. Прокашлялся и тут же отвернулся. — Дазай? — Нет, другой нет. Кто же виноват, — Дазай был всецело поглощен тем, что агрессивно, слишком агрессивно взбивал подушку, — что тебя при всем желании можно положить в кармашек и утащить с собой? — А вот это ты зря, — и Чуя, коварно улыбаясь, взял в руки плюшевое сердечко и с глухим хлопком ударил им парня по голове. Началась нешуточная драка. Скомканное одеяло оказалось на полу, а подушки летали туда-сюда, и один раз досталось даже несчастному плакату с The Beatles на стене, а со стола снесло стопку книг. Вагнер сменился Вивальди, а они, запыхавшись, лежали звездочками на диване, спутавшись руками и ногами. От потасовки волосы Чуи полностью растрепались, и рыжие пряди ярким костром разметались во все стороны, а одежда задралась, оголяя плоский живот, который уже начинал болеть от количества смеха. Когда Дазай повернул голову в его сторону, он ощутил его теплое дыхание на своей щеке, все еще продолжая лежать с закрытыми глазами. Раздался какой-то нехарактерный писк, а потом его обняли как подушку, зарываясь лицом в волосы и шумно вдыхая рядом с ухом. Прежде чем он успел что-то сказать, его прервали хриплым и каким-то слишком отчаянным: — Лежи. Я ничего не сделаю. Давай просто полежим. Чуя, дивясь самому себе, не возражал. Провел осторожно пальцами вверх по перебинтованной руке, к плечу, уже смутно представляя, какая история скрывается за марлевыми повязками — потом, когда придет время, он обязательно спросит, а Дазай, если захочет, расскажет, — и слегка приобнял в ответ, устраиваясь поудобнее. Потом, осмелев, стиснул его сильнее, словно хотел защитить от всего окружающего мира, согреть эти холодные руки, так отчаянно обнимающие его, вжать в себя и не отпускать. — Эй, Дазай, — позвал шепотом Чуя, — а ты знал? — Знал что? — Что для счастья, оказывается, нужны двое? Музыка стихла. За окном начинал моросить дождь. — Знаю. Теперь знаю. Накахара Чуя, двадцать лет, студент, и сейчас, перебирая чужие пушистые волосы, по совместительству он — самый счастливый человек в мире.