Сквозь года к тебе

      Он думал о ней каждую проклятую секунду своей никчемной жизни все эти годы…       Какаши совсем забыл о том, как красивы её зелёные глаза. Не изумрудные, а цвета осенней травы, с янтарными вкраплениями вокруг чёрного пятнышка в центре. Как они бликуют, когда она их широко распахивает в удивлении; как блестят от слёз, заполняющих их, которые в итоге прорывают оборону нижних ресниц и стекают бессовестными ручьями по щекам цвета персика. И теперь, вокруг этих прекрасных глаз собрались первые морщинки, сами очи больше не радовали блеском, а зелень и вовсе увяла. Но, несмотря на всё это, он радовался, увидев их вновь.       Её некогда светлые волосы отчего-то стали темнее, хотя раньше, особенно после жаркого лета, напоминали своим цветом колосья созревшей пшеницы на полях около деревни. Какаши прекрасно запомнил то чувство, когда впервые дотронулся до мягких прядей, скользивших сквозь его пальцы. Тогда он специально снял перчатку с руки, чтобы ощутить эту мягкость и шелковистость всей ладонью, на которой после остался цветочный аромат. Но сейчас её волосы были собраны в неаккуратный нижний хвост сбоку и перекинуты через плечо, рассыпаясь на груди острыми, как те самые колосья, прядями. И к Какаши вновь вернулось желание снять перчатку, чтобы убедиться, что внешний вид их обманчив, и на ощупь они всё такие же шёлковые.       Её внезапная искренняя улыбка заставила Какаши вздрогнуть от пропустившего удар сердца. На него будто вылили ушат ледяной воды — тело пробило мелкой дрожью, а затем резко кинуло в жар. Зазвучал нежный голос, разливаясь словно любимая музыка, и Какаши, наконец, услышал заветное «Здравствуй» спустя долгие десять лет.       Он всё ещё мечтал о ней, и сейчас его единственным желанием было прижать трепетное тело любимой все эти годы женщины к своей груди, спрятав от всех в капкане своих рук; стелить ей под ноги небо, прося прощения за свою нерешительность и попустительское отношение к её некогда сильным чувствам к нему. Годы не прошли для них бесследно: морщинами покрывалось не только лицо, но и сердце, рубцуясь от многочисленных душевных ранений. Десять лет назад всё казалось простым для Какаши — есть только работа и ничего больше, а девушка, что не смыкая глаз ночевала у его больничной койки после очередного неудачного задания, не представляла никакого интереса. Его холодность в конце концов оттолкнула её. И лишь утратив всякую связь с ней, он понял, как был слеп и глуп. Вина тяжелым грузом легла на его плечи, а тоска по вечно хохочущей девушке была настолько сильной, что Какаши боялся сойти с ума.       Молиться он не умел, да и Богам не верил, но каждый раз, взирая на безоблачное над Конохой небо, он просил вернуть ему её, обещая, что больше никогда не отпустит. И где-то внутри, очень глубоко, он надеялся, что она делает то же самое, глядя на голубую небесную простыню, где бы она ни была. С тех пор, как она покинула Коноху, он не получил ни единого письма от неё и поначалу его это жутко злило, хотя и удивляло. Ощущая себя брошенным, он стал ещё угрюмее, продолжая игнорировать окружающих. Какаши не ненавидел её, но каждый раз раздражался, проходя мимо её бывшего дома, в котором теперь шумели новые жители, у которых вот-вот должен был появиться ребёнок. И спустя полгода, видя у новоиспеченной матери раздражающе кричащий маленький свёрток на руках, Какаши задумался о том, что у неё наверняка тоже уже есть семья. И внезапно он ощутил ревность — жгучую, причиняющую боль в области груди, прожигающую насквозь. Ему понадобилось несколько лет, чтобы остыть и больше не думать об этом, как о предательстве с её стороны.       Он пытался догнать её во снах, но она лишь удалялась всё дальше и дальше, продолжая смотреть на него снисходительно, словно на самого большого идиота в мире, разрушившего собственное счастье. И просыпаясь, Какаши считал, что не достоин даже этого взгляда.       Позже в его жизнь ворвалась троица так непохожих друг на друга генинов, впоследствии ставших сильнейшими синоби. Каждый раз отправляясь с ними на задание за пределами родной деревни, он тайно лелеял надежду на встречу с ней, пусть это и было маловероятно. Он видел её образ в каждой встречной девушке, что подходила по возрасту и внешнему виду, но ни одна из них не улыбалась ему так, как это делала она. Грусть душила его, заставляя захлебываться воспоминаниями, и он жалел, что больше её никогда не увидит. Но после четвёртой войны синоби, в которой ему посчастливилось выжить, всё стало намного проще. Воспользовавшись своим новым статусом Хокаге, он разослал на её поиски несколько агентов Анбу, запретив приближаться к ней. Ему лишь хотелось знать, что с ней всё в порядке, что она в безопасности и счастлива. И каково же было его удивление, когда ему сообщили, что она живёт в соседней деревне и даже не покидала страну Огня. В её маленьком доме по вечерам горел тусклый свет, а она сама, укутавшись в слишком большое для одного человека вязаное одеяло, коротала оставшиеся перед сном часы за книгой.       В тот день, когда новость о её местонахождении достигла Какаши, он потерял всякое самообладание, радостно вскочив со своего рабочего места, намереваясь сию же минуту покинуть деревню и со всех ног бежать к ней, чтобы просить разрешения разделить с ней тепло пледа, в котором она куталась. Но подобная импульсивность быстро сошла на нет, как только он приблизился к воротам Конохи, за которыми виднелась истоптанная тропа, по которой он так часто отправлялся в путь с мыслями о ней, что тенью следовали за ним. Он не знал, ждёт ли она его и нужен ли он вообще в её жизни. Грязно выругавшись, он мысленно дал себе оплеуху за малодушность и постыдную нерешительность, заставив себя сделать шаг за ворота.       Вскоре он стоял около небольшого дома с маленьким декоративным прудиком во дворе, аккуратной лужайкой и ухоженным садом камней. А на пороге минка, в лёгком светлом юката, стояла она, улыбаясь и плача, прижимая ладони к щекам, пытаясь поверить своим глазам. Какаши не задумываясь стянул маску, обнажая лицо и демонстрируя улыбку, которую так долго прятал под плотной тканью. Тело его не слушалось, пригвоздившись к тропинке, ведущей к порогу, на котором мялись босые женские ноги, но усилием воли он заставил себя сделать первый шаг, видя, как она срывается с места и бежит к нему, игнорируя впивающиеся в кожу мелкие камушки и земляную пыль.       Их тёплые мягкие губы встретились, сливаясь в нежном и жадном поцелуе, похищая воздух из лёгких, заставляя задыхаться. И словно в бреду, туманившем голову, он выдохнул: «Я думал о тебе каждую проклятую секунду своей никчёмной жизни все эти годы…»