Бесцельность

Антон никогда не делает что-то бесцельно. Антон надевает черный пиджак — потому что сегодня у него встреча с преподавателем по философии и он тоже носит черный пиджак. Вместе они будут смотреться гармонично, а главное — Антон в очередной раз докажет, что он надёжный студент. Антон выворачивает руль вправо и меняет маршрут — потому что сегодня ему нужно заехать за документами и, наконец, заполнить их для кафедры. Он должен их уже с месяц и откладывать в дальний угол уже не получалось. Уведомления разрывали телефон на осколки, требующие голоса — голову. Все это слишком неважно, и, тем не менее, необходимо, отзываясь в голове скребущим напоминанием. Антон делает вид, что не слышит тревожную речь Олежи и буднично переводит тему — потому что не готов принять его слова. Потому что Олежа — просто со-участник. Нет, не так.. звучит нелепо и преступно. Олежа — товарищ по делу. Почти коллега. Немного не друг. Он слишком важен, чтобы исключать его из графика, но достаточно не нужен, чтобы не слышать его. Это причиняло Олеже боль. Антона это устраивало. Ему так, по крайней мере, казалось. Антон несётся со всех ног — потому что Дипломатор не должен быть пойман. Потому что Героев не ловят — ловят преступников, а он не преступник. Он заворачивает за угол и прячется за мусорным баком столько, сколько нужно Дипломатору — он, как бомба замедленного действия, набатом в ушах отсчитывает секунды. Бег сотрудников полиции остаётся лишь эфемерным воспоминанием в голове и, словно сорвавшийся с цепей, выходит он. Уже не Антон. У Антона в глазах — мед и золото, у Дипломатора — вся энергия и яркость солнца. У Дипломатора полыхающий высокий пожар в груди, у Антона же — тлеющие угли. Антон отдергивает себя почти постоянно — потому что слишком часто ловит себя на необъяснимых действиях. Он рассматривает чужое лицо слишком долго — блики от телевизора мягким голубым светом ложатся на острый курносый нос и тонкие сухие губы, вьется в черных волосах и зеркалит от заворожённых глаз. Так нельзя. Это неправильно. Сложнее, чем вшить это в себя — отвернуться и сделать вид, что ничего не было. Сердце пропускает удар каждый раз, когда в метро острый нос врезается ему в плечо, а бумажные губы шелестят «извини». Он прощает. Дёргает себя, кусает внутренние стороны щек. Заставляет себя думать о другом — и все же самым сложным остаётся не прижать маленькое тело к себе. Антон очень хочет найти объяснение своим мыслям, хочет найти оправдание, но никогда не находит. Хотя, скорее, просто боиться найти. Антон надрывает горло и выбрасывает снопы энергии и слов в толпу — она ее поглощает, сжевывает беспрекословно, поглощает без остатка. Живым щитом стоит меж ним и мигающим синим-красным, отталкивает потенциальную опасность от своего героя. Толпа шумит, движется, выгинает спину и рычит: как живой, единый организм. Масса. Массами можно управлять. Громогласный возглас, подобранные слова и смысл, вкладываемый в них вновь отдается толпе — и, Антон готов поклясться, толпа сжевывает вместе со словами и его самого. Антон паркуется у светлой кофейни, берет раф и капучино — потому что потом поедет к Олеже и подвезет до университета. Потому что Антон хочет видеть растрёпанные волосы и сонные голубые глаза, под которыми залегли синюшные мешки. Хочет видеть угловатые плечи под клетчатой рубашкой и сведённые вместе острые колени. Олежа кажется ему рисунком на уроке черчения — четкие, режущие углы его тела, которых коснись — тут же порежешься. Антон хочет видеть тонкие бледные пальцы с выпирающими костяшками на стаканчике горячего кофе и выглядывающие темные вены на хрупких руках. Антону не верится, что эти хрупкие руки тащили его несколько улиц в прошлом месяце. Антону не верится, что эти хрупкие руки зашивали его ранение почти полгода назад. Антон верит в то, что эти хрупкие руки ему хочется спрятать в своих. Антону не считает минуты, за него это делает Олежа — потому что у него нет на это времени. Антон занят делами куда важнее — Олежа не задаёт вопросов, молча принимает. Как обычно. Антон обещает себе поговорить с ним, обещает вернуться к согбенным плечам и поникшему носу, обещает, что они сядут и обсудят. Обещает вчера, сегодня, обещает завтра: садится на ноутбук, кидает многообещающий взгляд в машине, наклоняется над ним в коридоре во время пар. Обещает про себя. Обещает и никогда не возвращается. Антон сжимает зубы и давит крик, позволяя лишь дрожащему стону стечь через сокмнутые челюсти — потому что никто не должен узнать о деле. Потому что жёсткая соседняя от олежиной кровать впивается пружинами в лопатки и пронзает под ребрами — тело от ранения чувствует все. Даже каждый порыв ветра из открытого окна. Видно, Олежа пытается собрать себя по кусочкам, но они, как назло, в ужасе рассыпаются при виде кровавого пятна, растекающегося под измученным телом акварельными пейзажами всех оттенков красного. О других студентах Олежа думает в последнюю очередь — Антон не думает совсем. Уж лучше злые языки пустят слух и ножом выскребут на стене инициалы — тайна Дипломатора спрячется за криво выведенной «О», сползёт под дрожащий «+» и раствориться в размашистой «А». Антон этого не заметит. Антон мало чего замечает. Антон тактично тянет к себе какую-то девушку за талию — потому что рождество, потому что омела над его головой и скандирующая — дежа-вю — толпа требует зрелищ. Антон наклоняется над девичьим «мм» и целует, нет, едва касается, краешка ярко алых — дежа-вю — губ, силясь не скривиться от улюлюкающего народа вокруг и неприязни к незнакомцам. Девушка вьется у бока и почти вешается на шею — но внимание его приковано к быстро ускользающей, сгорбленной клетчатой спине, спешащей к выходу. Но Антон остаётся на месте. Он всегда остаётся на месте. Антон терпит ещё одно мгновение и обрушает на олежины плечи поток тяжёлых, осязаемых слов — потому что у него сорвался переключатель между собой и Дипломатором. Обжигает огнем гнева полупрозрачные олежины лицо и руки, которыми он закрывается — антоновы ладони хватают бледные запястья и рывком опускают вниз. Обличают. Раскрывают скорлупу одним щелчком. Такой же щелчок тихо вспыхивает в голове — но всего на мгновение, вновь утопая в порыве неконтролируемой самонадеянности. Но не останавливают даже поджатые губы и загнанные испуганным зверьком голубые глаза — Дипломатор истерично вопит, что друг переступил черту. Предал. Наплевал в душу. Отказался сотрудничать и помогать. Ядом плеснул в глаза. Хотя, если быть честным, все было наоборот. Антон осушает стакан быстрее, чем должен — потому что наказывает. Наказывает себя и силиться не разбить стекло о стену — нельзя. Соседи не поймут. Он сам не поймет. Силиться не смотреть на раскиданные по полу листовки и обрывки газет — все они, как голодные волки, смотрят на него его глазами. Антон оставляет стакан на стойке и прячет осунувшееся лицо за огрубевшими руками, желает скомкать его, скрыть себя от наваждения. Голубые глаза смотрят с нежностью. Нежность меняется на страх, страх — на сердитость, та в свою очередь — на гнев и, в конце концов, на смиренную усталость. Больше всего Антон боялся усталого и смиренного взгляда. Он видел его лишь раз. В последний раз. И все же, Антон бесцельно приходит сюда. Широкие плечи быстро осыпаются хлопьями снега, что скрывает под собой не только темную недвижимую фигуру. Свет фар издали лишь немного касается деревянных палок и проженного, безжизненного фото, пятном растекшимся в рамке. Блеклое фото, наспех вклееное в глянцевый журнал. Неуклюже вписанное имя. Беспечно вставленный в землю крест. Антон приходит в себя через час — или прошло всего десять минут? Или тридцать? Может, он стоит здесь куда больше? Это не важно. Время не проверяет и не собирается — опускает замёрзший, мертвый букет на могилу и выпрямляется, каменным изваянием. Задерживается ещё на пару тоскливых мгновений, всматриваясь в тусклые отсветы на стекле рамки. И не знает, зачем.