Ты враг моей империи

      Город никогда не бывал тихим. Даже в самые спокойные дни, когда об очередном шумном выступлении всеми обожаемого лидера не шло и речи, на улице оживленно переговаривались куклы, на площади кто-то чрезмерно усердно рекламировал новые пончики с карамельной начинкой, откуда-то из недр фабрики постоянно доносился едва заметный низкочастотный гул, на пруду размахивали механическими крыльями два искусственно созданных лебедя, а некоторые особы, судя по всему ненавидящие умиротворенный покой, в неукротимом желании поделиться своими музыкальными предпочтениями со всеми соседями включали иной раз совершенно безвкусные песни. Жизнь кипела, ни на мгновение не сбавляя темп.       В домах тоже частенько раздавались самые бытовые на свете звуки: на прикроватной тумбочке важно тикал старый березовый будильник, на кухне с давно прохудившегося крана слетали крохотные капли, разбиваясь о раковину с характерным звонким «кап», от любого неосторожного движения скрипели половицы или двери. Весь мир, вся жизнь – симфония разных звуков, оркестр, который со временем многие перестают замечать. Невозможно долго существовать в абсолютной тишине. Поговаривают, может появиться всепоглощающая тревога, а в особо ужасных случаях – галлюцинации, паранойя.       Нолан стоял в ванной, напротив одного единственного зеркала, вцепившись в края умывальника так, что костяшки пальцев не только побелели, но и жалобно заныли, требуя наконец отцепиться от всё ещё холодной керамики. Парень же, казалось, превратился в каменное изваяние. Он не чувствовал боли, не слышал ни единого звука, – весь мир сузился до крохотной ванной комнаты, зеркала и какой–то непонятной паники, мутной пеленой охватившей разум. Он рассматривал своё отражение. Со стекла на него в растерянном испуге таращилась его же точная копия: зеленая прядь в каштановых волосах, разноцветные глаза, веснушки на щеках.       Раньше он не допускал даже мысли, что выглядит… нелепо. В конце концов, они все куклы. Абсолютно разные куклы, у каждого свои отличия. У кого–то волосы двух разных цветов, у кого–то очки на носу, у кого–то кожа более темного оттенка. Он не воспринимал отличия как несовершенства, скорее как изюминки. Но… Лу сказал, что «изюминки» выходят далеко за рамки чего–то нормального. Их не должно существовать. Есть определенный стандарт, не подходишь под него – становишься уродом. Ладно бы так считал только сам Лу: сколько кукол, столько и мнений. Мало ли, какие мысли плодятся в голове у случайного прохожего. Но Лу считался экспертом. Куклой, знающей о человеческом мире абсолютно всё, неоспоримым гением в сфере красоты и моды. И с ним, разумеется, соглашались. Действительно ли они разделяли его мнение или просто подстраивались, не желая показаться глупыми дилетантами, Нолану было не столь важно. С ним в любом случае соглашались. Эксперт, вне всяких сомнений хорошо (если не превосходно) знающий своё дело, целый город, каждая кукла на том злосчастном выступлении… Они все единогласно назвали его уродцем.       Нолан как–то несмело поднес руку ко лбу: пальцы слегка одеревенели и плохо слушались. Всей пятернёй зачесал назад волосы: отражение охотно повторило. «Неужели у меня в самом деле огромный лоб?..» – пронеслась в голове особенно горькая мысль. Лоб казался ему совершенно обычным, таким же, как у всех. Хотя… если прищуриться, возможно, он правда больше, чем у остальных.       Стыдливый румянец расползся по щекам отвратительным красным пятном. Нолан до этого момента не осознавал, насколько ему не повезло с внешностью. Разноцветные глаза, так называемая гетерохромия, – аномалия, веснушки на щеках и переносице – безвкусица, одна единственная зеленая прядь – глупость.       Парень поспешно отошел к ванне. Зеркальный Нолан тут же пропал со стекла, настоящий же почувствовал своего рода… облегчение. Хотя бы в зазеркалье никому не будет мозолить глаза глупым внешним видом. Парень закрыл лицо руками. Плакать ему не очень хотелось – что могут изменить обычные слёзы? Только глаза опухнут, а ему вовсе не нужны лишние «изюминки». Но внутри сердце сжималось в тугой сплюснутый блин: боль, растерянность, разочарование, стыд. Ему так хотелось надеть пакет на голову, чтобы больше никто и никогда не видел его лица. Можно не проделывать дырочки для дыхания или глаз, – через них его видно, а нужно скрыть ВСЁ.       «Зачем он это сказал?» – мысль сопроводил рваный хриплый выдох. Лу действительно так жесток? Ему нечем заняться? Неужели у настолько влиятельной куклы единственное хобби – высмеивать только-только пришедших новичков, глумиться над их внешностью, когда большая часть ещё даже не успела толком осмотреться? Откуда такая жестокость? Кто посчитал, что это смешно или весело? Да, вероятно, Нолан в самом деле жуткий урод. Но зачем ему об этом говорить?.. Он прекрасно жил, не осознавая своей нелепости. А сейчас… как существовать с внезапно свалившейся на голову правдой? Особенно удручало, что об уродстве знал не только он. После одной единственной коротенькой песни его нелепая внешность стала достоянием общественности. Куклы наверняка будут шептаться, показывать пальцем, парадировать, как тогда, на центральной площади. Ему до конца жизни будут напоминать, какой он некрасивый…       Мурашки пробежали вдоль проволочного позвоночника. Ему не стоит выходить из уютного домика. Куклы не едят, не пьют, гулять им вовсе не обязательно. Он может пересидеть здесь. Рано или поздно о нём все забудут. Наверное… По меньшей мере, ему очень хотелось в это верить.       Нолан стыдливо покосился на зеркало. Стоит ли занавесить его каким-нибудь полотенцем? От одной лишь мысли на сердце снова стало паршиво: насколько же он всё–таки жалкое создание.       Из потока самоуничижающих мыслей его выдернул агрессивный стук во входную дверь дома. Стучали, впрочем, давно, просто Нолан, рассматривая в зеркале собственные недостатки, совершенно не слышал никаких звуков. Изначально неизвестный гость, пусть и с крайне снисходительным настроем, всё же старался изображать деликатность: тактично постучал три раза, подождал, снова постучал. Ответа не получил, потерял терпение, заколотил в дверь как в последний раз. Нолан от неожиданности вздрогнул, поднял ошалевший взгляд на дверь ванной, будто та могла ему что–то объяснить или посоветовать. Растерянность быстро сменилась паникой не смутной, а вполне себе настоящей. Он как-то не подумал, что задирам и недоброжелателям нет нужды ждать его на улице, они могут нанести ему личный визит. Тогда-то он точно никуда от них не денется. Куда бежать, если вокруг исключительно четыре почти монолитные стены? Прыгать в окно? Тогда провозгласят не только уродом, но и сумасшедшим. К тому же, на улице тоже не скрыться… Нолану казалось, что каждый встречный будет только рад отпустить в его адрес какую-нибудь колкость.       Парень закусил губу, снова притворился камнем. «Не издай ни единого звука, пускай думают, что тебя нет дома», – лихорадочно прошептала рациональная часть его личности. Нолан пытался слиться с интерьером ванной. На секунду ему даже показалось, что лицо его стало белым – под стать керамической плитке на стене. С другой стороны… возможно, он просто очень сильно побледнел от страха быть обнаруженным и вновь высмеянным.       В дверь, впрочем, продолжали стучать, причём ещё злее и настойчивее, чем минуту назад: складывалось ощущение, словно неизвестный гость собирался если не разбить хлипкую деревяшку на сотни мелких кусочков, то хотя бы полностью сорвать её с петель. За мгновение мозг проанализировал столько сценариев, что закружилась голова. Во всех, тем не менее, исход один: куда бы он ни пошел и что бы ни сделал, неизбежно начиналась травля.       Вздохнув, Нолан подумал: встретить в любом случае уже предрешенный исход лицом к лицу куда достойнее, чем пытаться спрятаться под ванну или в шкафу. Кому нужно – найдет, а его внезапный гость явно относил себя к категории «смертельно важно», иначе не стал бы так настойчиво колошматить дверь. На негнущихся ногах парень вышел из ванной, пересёк гостиную, вышел в коридор. Дом сложно было назвать большим, но в тот момент, шагая навстречу своим гипотетическим обидчикам, Нолан полагал, будто площадь жилья внезапно увеличилась раза в три.       Входная дверь по-прежнему дрожала от серий раздражённых ударов. Парень никак не мог заставить себя протянуть руку. Всего один поворот уже вставленного в замок серебристого ключа – вернувшись домой, он, будучи под впечатлением от происшествия на площади, как-то не подумал его убрать, лишь бездумно, почти автоматически, провернул в замке и ретировался в ванную, – и настойчивый гость зайдет в коридор. Впускать в дом потенциального задиру… Безумие? Самоубийство? Возможно. Но от гордости у него осталось лишь одно название, а встретить свой страх проще, чем вечно от него убегать. Он хотя бы выиграет для себя пусть недолгую, но отсрочку. Не станут же обидчики круглосуточно дежурить у него под дверью. Наиздеваются вдоволь, да уйдут. Нужно только повернуть ключ…       Мозг отказывался, искалеченное сердце вопило: «Не смей! Я этого не хочу! Пожалуйста, только не открывай эту дверь!». Головой всегда всё понимаешь. А пережить то, что пророчит логика, всё равно не хочешь. Нолан постарался впасть в тот вакуум, который ещё недавно окутал его в ванной. Не думай, не обращай внимания, не испытывай ничего.              

Раздался щелчок. Открылся замок.

      

      В тишине дома он напомнил скорее громовой раскат. Дверь, отворяясь, звонко скрипнула. На пороге с занесенной для очередного стука рукой стояла смутно знакомая девушка. Розовые волосы, заплетенные в два аккуратных хвоста, смотрящие с брезгливостью светло–голубые глаза. Долю секунды она выглядела слегка удивленной – не ожидала, что ей в самом деле откроют, стояла–то она очень долго (кажется, уже собиралась уходить..? Ну куда ты вечно торопишься?!). Удивление, тем не менее, быстро сменилось чем–то, напоминающим смесь надменности и раздражения. Китти?.. Её зовут Китти. Она была на площади. Нолан спросил у неё, кто такой Лу. До сих пор искренне ненавидел себя за это.        – Милостивый Создатель, не прошло и года, – гостья нахмурила изящные брови, тихо фыркнула. Голос её звучал враждебно, словно она общалась с кем-то, кто испортил ей всю жизнь одним фактом своего существования, – Чего так долго? Ты глухой или как? – Я… – Нолан растерялся. Что отвечать? А нужно ли отвечать в принципе? Как себя защитить? Может, лучшим вариантом будет просто промолчать? Невесело же травить тех, кто не реагирует, верно?.. – Ой, нет, молчи. Мне НЕ интересно слушать твои жалкие оправдания. Я и без того потратила на тебя слишком много времени, – Китти скрестила руки на груди. Её тонкая нога, обутая в чёрную лакированную туфлю, стучала по кафельной дорожке, отбивала неровный взбешенный ритм. Звук этот – «цок–цок–цок» – набатом отозвался в голове. Как звон колокола.       Она заглянула в большую коричневую сумку, висевшую на плече. Тихо возмущалась себе под нос: «Да где же?!», старательно перебирала сотни буклетов. Нолан же решительно не понимал, что происходит. Не так он, если честно, представлял себе неизбежную травлю. Да, девушка общалась с ним высокомерно, через явное нежелание, каждое её слово звучало будто обращённое к слизню, существу недостойному её королевского внимания. И всё же… Она не сыпала оскорблениями, не выдумывала глупые шутки или обидные остроты, не стремилась его ударить (у Нолана в принципе сложилось впечатление, что, если бы они случайно друг к другу прикоснулись, она бы отлетела от него молниеносно, а, будучи уже дома, вылила бы на себя всю бутылочку дорогого геля для душа в остервенелых попытках отмыться от его случайного прикосновения).       Страх немного отпустил. На его место пришло пугающее забвение – как будто на душе у него не осталось ничего, кроме пепла. Обычно такое остается после масштабного пожара на пшеничном поле. Чувствовать хоть что–то ему уже надоело. Хах… Интересно всё же устроена психика. Сейчас трясешься, через мгновение стоишь без эмоций, а ещё через секунду уже бьёшься в истерике. Никогда не предугадаешь.        – О, нашла наконец, – впервые за весь разговор на губах у неё расцвело нечто, отдаленно напоминавшее победную улыбку. Китти вовсе не собиралась изображать вежливость, она просто радовалась, что нашла нужную бумажку. Сейчас вручит её этому олуху и пойдет дальше. Ещё три дома обойти, а срок, установленный Лу, уже поджимает! – Короче.       Она, особо не церемонясь, всучила ему в руки разноцветную брошюру. На ней изображено роскошное светлое здание – Нолану показалось, что оно похоже на исследовательский центр или институт. Сверху надпись «Добро пожаловать!», а ниже расписание звонков и уроков, разделенных по дням недели. Парень сжал бумажку так, что та помялась. Его просто хотели пригласить на учёбу?.. Он едва ли смог подавить нервный смешок. Любопытно только, на кого могут учиться куклы, уже на входе получившие свою профессию?        – Институт расположен на Центральной площади. Входи ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО через главные ворота. Сбор новичков через час во внутреннем дворе. Он огромный, так что даже такие дурачки, как ты, дорогу найдут. Всё понял? Поторопился бы, Лу терпеть не может опоздунов, – говорила Китти быстро, не особо вдаваясь в детали и не давая возможности задать вопрос. Наверное, хотела уже поскорее закончить. – Простите, но… – Нолан нервно сглотнул, смог наконец её окликнуть только тогда, когда самопровозглашенная принцесса уже развернулась, дабы уйти. Девушка в ответ демонстративно закатила глаза, однако повернула голову, мол «ладно, так уж и быть, слушаю», – Я не… собирался учиться..?       Сегодня ему, разумеется, повезло. Стучавшимся гостем оказалась просто девушка с листовками. Однако гарантии безопасности ему это происшествие не дало никакого. Дома хотя бы относительно безопасно, он, по меньшей мере, может никого не впускать. На улице, а тем более в некоем «Институте» он – лёгкая мишень, да ещё такая лакомая. Прижать к стене аудитории, начать парад оскорблений может кто угодно. А Нолан… уже ни в коем случае не сможет убежать, замкнутые пространства – та ещё ловушка. Более того, он даже не понимал, куда именно его приглашают. Учиться на кого? Зачем? Он живет всего лишь третий день, не успел разобраться не то что в окружающем мире, даже в себе самом! Не нащупал ни желаний, ни стремлений, зато вдоволь наслушался оскорблений на той самой Центральной площади. Нет уж, спасибо, повторять пока не хочется, склонностью к мазохизму он никогда не отличался.       Вот только для Китти его слова прозвучали так, словно он сейчас признался в убийстве. Глаза её широко распахнулись, рот слегка приоткрылся в немом вопросе.        – Ты что, не только глухой, но ещё и бракованный? Где твоя страсть?! Ты не хочешь в Большой Мир? Особенный больно? – она уже не просто раздраженно всплеснула руками. Она сделала это со всей той яростью, на кою только была способна, – То есть ты имеешь наглость не уважать Лу?! Ты вообще имеешь представление, насколько сильно он заботится о таких придурках, как ты?! Ночами не спит, расписывает учебный план, лично составляет тексты лекций и задания для семинаров! И всё для того, чтобы подопечным было проще адаптироваться, проще подольше оставаться у ребенка, а не оказаться в первый же день в мусорке! Он вообще не обязан ничем таким заниматься! Неужели ты считаешь себя лучше нашего лидера?! Посмотрите на него, весь из себя такой гений, ему обучение самого Лу не нужно, он выше этого!       Она замолчала, чтобы перевести дыхание, но её взгляд по–прежнему метал молнии. Нолан стоял, прижимая к груди помятую брошюру, и чувствовал себя так, будто его только что отчитали за преступление, которого он не совершал, но которое каким–то чудом всё равно числится за ним. Прежнее напряжение, которое он уже успел отпустить, вернулось, стало в три раза сильнее.        – Слушай сюда, новичок. Не придешь на лекцию, я тебя лично найду и заставлю ответить. Тебе НЕ понравится, мы в городе не жалуем выскочек.       Китти поправила тонкую прядь, выпавшую из идеально уложенной челки, ещё раз одарила Нолана убийственным предупреждающим взглядом и, поправив сумку, пошла дальше по улице. Парень же вновь застыл. Тирада о заботе Лу его не слишком убедила: «лидер», вероятно, просто любит тыкать кукол в их недостатки, только и всего. Очень странное хобби. Но кто сказал, что в мире не бывает странных личностей? И тем не менее… становиться объектов издевательств – одно, заводить персонального врага – уже совершенно другое! Не нужно ему такого счастья!       Нолан снова опустил взгляд на брошюру. Какой ужас… Видимо, всё–таки придётся идти. Мало ли, вдруг эта Китти в самом деле способна устроить ему весёлую жизнь… Она у него и так веселая, куда уж веселее.

***

      Институт в самом деле оказалось несложно найти. Величественное здание выглядело точь–в–точь как на брошюре. К тому же, он оказался в принципе единственной постройкой, расположенной на Центральной площади, если не считать целой вереницы сканеров, выдающих ещё обыкновенным пластмассовым болванкам их внешность и роль в маленьком обществе.       Как раз новая партия кукол проходила через первое своё «препятствие». Особенно обратила на себя внимание одна девушка, воодушевлённо кружащая возле зеркальной поверхности нескольких держателей. Нолан долго вглядывался, стараясь прятаться за редкими деревьями. Новенькая казалась ему очень милой: пушистые золотые волосы, заплетенные в длинную косу, искрящиеся весельем изумрудного цвета глаза, стандартная форма, отчего–то на неё севшая как–то по–особенному хорошо. «Интересно, ей повезло приблизиться к идеалу или я просто в очередной раз в упор не вижу изъянов?», – пронесся в мыслях внезапный вопрос.       Он попытался прислушаться к внутреннему голосу, найти «изюминки», чего бы ему это ни стоило. Всё же этот день придётся провести в окружении снобов, нельзя показаться белой вороной, не отличающей истинное искусство от подделки. Вдруг его спросят, что не так во внешности какой-нибудь случайной куклы, а он неловко промолчит? Такого удара его хлипкая репутация точно не переживет.       Нолан прищурился. Может, нос неровный? Волосы секутся? Торчат нитки из одежды? Движения неуклюжие? В груди неприятно заныло. Всё его естество противилось притянутому за уши осуждению. Девушка счастлива, разве не это главное? Кто дал другим право судить? Ему вот бежевый цвет не нравится, а кто-то в бежевый готов весь мир выкрасить.       Нолан тряхнул головой. Нет, ему не по статусу судить других. Он же не Лу. Он и в своей внешности до поры, до времени не замечал ничего особенно нелепого, а заметил только тогда, когда его тыкнули лицом прямиком в колючую правду... Но что важнее всего, ему совесть не позволяла. Внешность, какой бы она ни была, всё же внешность. Уникальная, неповторимая и всегда красивая. Жаль только, не все это понимают.       «Тогда почему я так ненавижу свои недостатки?» – нервно подумал парень. Ответа он не нашёл. Чужая критика больно ранила, веснушки, гетерохромия, цветная прядь вызывали желание разбить все зеркала в городе. И это при уверенности в том, что всё по–своему прекрасны. «Меня это правило не касается. Видимо, ничего приятного во мне нет», – подытожил за него неизвестный печальный голосок в голове.       Ладно, нужно идти. Опоздать – не самая лучшая идея. Один косой взгляд Лу тут же подхватят его восторженные последователи. Главное подхватят, а потом ещё с месяц будут ювелирно копировать лидера и смотреть друг на друга с презрением, в особенности на провинившегося, по любому поводу (да и без повода тоже).       Нолан долго бродил по однотипным белым коридорам университета в тщетных попытках найти в этом лабиринте хоть один указатель. Здание словно жило своей жизнью: через все этажи проходила винтовая лестница, но к некоторым аудиториям можно было пробраться исключительно через другой пролёт, затерянный в недрах здания и называющийся броским «Выход 11». Второй этаж невероятным образом приводил на первый, а первый соединялся с третьим. При это ни одна дверь не выводила на злосчастный внутренний двор. Он мог бы спросить других кукол – студенты в больших количествах попадались ему ежесекундно: что–то обсуждали, учили, трясли автомат с застрявшими на полках закусками, – но обращаться к ним напрямую желания у него не находилось. Страх звучал громче желания поскорее найти место проведения… вводной лекции? Первого урока? «Угх, Создатель, я даже не знаю, на какое мероприятие иду», – в ответ на закономерные недовольства рациональности мягкость характера виновато развела руками.        – Простите, не подскажете, как дойти до внутреннего двора? – послышался со стороны окна предвкушающий девичий голосок. Тоже новенькая? Нолан повернул голову: чуть более высокая шатенка стояла напротив двух лениво отдыхающих на диванчиках парней. Один из них грубо прикрыл глаза, всем видом показывая, насколько же ему плевать на неё и её вопросы. Второй же снисходительно махнул рукой в сторону коридора слева. – Там. Спустишься на первый этаж, потом всё время прямо, в конце будет дверь стеклянная, – скучающе отозвался парень. Девчушка, впрочем, не обратила внимания. Кивнула, прощебетала едва различимое «спасибо» и побежала в сторону нужного пролета.       «Повезло», – облегчение накрыло с головой, и Нолан, немного подождав (не хотел пугать девушку, вдруг ей будет не по себе от идущего по пятам незнакомца?), спустился вниз по узенькой лестнице.       Перед стеклянной дверью оказалось неожиданно мало народа. Встретившаяся ранее девушка, да с виду немного нахальный парень с группой из трёх друзей, — вот и всё. Нолан нервно сглотнул. Вероятно, это не основной вход, поскольку сквозь стекло вид открывался странный – задняя часть небольшой симпатичной сцены. К тому же, непосредственно перед самой сценой уже стояла вереница крайне заинтересованных кукол, восхищенно озирающихся по сторонам. Стало быть, они каким-то образом умудрились зайти. Стеклянная же дверь, судя по всему, пока ещё наглухо заперта: иначе его «соседи» присоединились бы давно к «коллегам». Оставалось только ждать, когда им тоже разрешат пройти во двор.       «Отсюда удобно пройти к зрителям. Не нужно протискиваться сквозь толпу, неловко взбираться по ступенькам», – машинально отметил Нолан. Так ещё вроде в театре практикуют: актеры пользуются «служебным» проходом, дабы успеть к своему выходу встать за кулисы и при этом не мозолить глаза аудитории, не портить композицию выступления. Умно.       Его «соседи», члены «стеклянного братства» или же «потерянные в университете», не особо обращали друг на друга внимания. Два парня выглядели нервно, кусали губы, всё время косились на видневшуюся вдалеке сцену. Их лидер и ещё один друг от скуки молча играли в камень-ножницы-бумагу (кажется, исключительно на интерес, ибо даже при победе никто из них никак не реагировал). Девушка подошла максимально близко к выходу, рассматривала восхищенными глазами территорию двора. Привычная картина, даже немного скучная.       Всеобщая атмосфера тотальной тоски испарилась в то проклятое мгновение, когда негласный предводитель компании парней приподнял голову и увидел недавно подошедшего. В глазах его тут же отразилось узнавание. Нолан тоже, к сожалению, его узнал. Тот самый парень, который после песни принялся парадировать его и кривляться на потеху тем же самым друзьям, что сейчас стояли прямо здесь, в местном институте непонятно чего. Кровь, если бы она, разумеется, у Нолана была, тут же застыла бы в жилах. Он в испуге таращился на обидчика, в реальном времени видел, как удивление быстро сменилось чем–то хитрым, будто блестящим, явно не добрым.        – Ой, ну вы гляньте, как мир тесен, – злобная улыбка расцвела на чужих губах. Нолан отошел на шаг назад. Есть лестница, есть коридор, есть выход из института, есть возможность сбежать. Или… была, пока тот самый товарищ по игре, уловив настроение лидера, не встал за спиной новоиспеченной жертвы, – Вчера ты прямо блистал на выступлении. Только быстро куда–то подевался, даже не познакомились толком.       За спиной раздался тихий предвкушающий смешок, когда Нолан, не заметив перекрывшего путь к отступлению парня, случайно наткнулся на него спиной. Страх охватил всё существо. Он в панике заозирался по сторонам в поисках другого варианта побега: нервные ребята подняли растерянно–заинтересованные взгляды, девушка повернула голову на все это представление, выясняя, что происходит. Есть ли выход? Он в небольшом коридоре. За спиной – один из задир, впереди – дверь. Пускай и стеклянная, но на вид достаточно прочная. И, как всегда бывает, по закону подлости, запертая. Бежать некуда.       В горле застыл ком. Еще около часа назад он готов был встретить травлю лицом к лицу. Предполагал, конечно, что будет обидно и больно, но теперь, стоя перед настоящими недоброжелателями, он вдруг с четкой пугающей ясностью осознал: не готов. Никогда не был готов, не готов сейчас и никогда готов не будет. «Беги, беги, БЕГИ!» – требовал внутренний голос. Нолан бы послушал, побежал бы так, как никогда не бегал. Но бежать было некуда. Он в той самой ловушке, которую боялся весь этот треклятый день. Внутренне он, словно побитая собака, бегал от одного угла к другому. В реальности просто стоял, пригвождённый к полу злыми взглядами двух пар глаз.        – А я ещё с нашей первой встречи думаю, чего это у него с причёской? Ты её специально, что ли, покрасил? Думал, модно будет? Или это у тебя просто плесень от сырости завелась? – хихикнул парень со спины. Ему весело, ему смешно. Лидер его тут же поддержал: так же с душой заулыбался. – Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится? – нахальный парень наклонился чуть ближе, и Нолан физически ощутил волну исходящей от него самоуверенности. Это было невыносимо, хотелось провалиться сквозь кафельный пол, – Твои глаза. Разные. Это ж надо так ошибиться при сборке! Один глаз, небось, вообще не видит? – На него деталей не хватило просто, вот и взяли из набора прошлой коллекции, – робко вставил свои пять копеек один из нервных парней. Не то чтобы ему особенно весело обидно подшучивать над абсолютно незнакомой куклой, кою он буквально видит во второй раз в своей жизни. Просто его внешность Лу ещё не оценил. Не увидел в тот день в толпе, не выделил, ничего не сказал. Страх с ног до головы сковал жалкую душонку. Вдруг всё же настоящий эксперт отзовется о нем нелестно? А вот Нолана оценить успели, высмеяли будь здоров, из всех выбрали именно его. Стало быть, он точно страшный. Стало быть, нервный парень ни в коем случае не может быть хуже Нолана, ведь верно? Кто знает. А уверенность в себе всё–таки хочется поднять. Пускай и за счет других кукол.       Комментарий встретили весёлым хохотом. Нолан не счел его таким уж остроумным. Обидным – безусловно, банальным и ничуть не оригинальным – тоже безусловно. А воодушевления принес столько, будто известный комик на сцене выдал свою лучшую шутку за последние лет десять. Просто двоим нравилось издеваться, нравилось видеть боль, растерянность, стыд и обиду, а ещё одному жизненно необходимо самоутвердиться за чужой счет.        – Мальчики, перестаньте, – тихо попыталась осадить «соседей» девчушка–путеводитель. Смелости у неё явно не в избытке. Она вся превратилась в приведение: цвет лица становился всё более белым с каждой прошедшей минутой. Голос слабый, нервный. Она сама словно стала меньше. – Ой, да ладно тебе, мы просто с ним по–дружески беседуем, – отмахнулся лидер. Она в ответ поджала губы, отвернулась обратно к стеклу двери, делая вид, что её здесь нет, что они ничего никогда не видела. Она не хотела случайно создать себе проблемы. – А эти пятна на лице? Выглядят так, будто его обмакнули лицом в коричневую краску, а часть стереть забыли, – хмыкнул парень со спины. Он, в отличие от нервного товарища, явно вошёл во вкус, чувствуя полную безнаказанность.       Нолан опустил голову, разглядывая стыки плитки под ногами. Ему казалось, что, если не смотреть обидчикам в глаза, они каким–то чудом перестанут его замечать, растворятся в воздухе, оставят в покое. Горло перехватило: кто–то невидимый затянул петлю. Слова всё ещё не казались ему оригинальными. Боли же от них меньше не стало. Он знает, что веснушки глупые, что прядь выглядит нелепо, что глаза несуразные. Ну зачем в это из раза в раз тыкать? Почему им так весело от вида его страданий? Просто отпустите, пожалуйста.       Руки мелко затряслись. За руками последовал торс, за торсом – ноги. Он напоминал скорее вибрирующую детскую игрушку на батарейках, чем самую обычную куклу, мягкую, но с полноценными пластиковыми вставками и прочной проволокой внутри.        – Да ты глянь, он ещё и дрожит! – лидер ткнул пальцем почти в лицо Нолана, заставляя парня инстинктивно отпрянуть и вжаться спиной в подельника задиры, – Слушай, а чего ты такой нервный? Мы ж тебя не бьём. Просто любопытно. Ты сам-то себя в зеркало видел? Без слёз вообще смотреть можешь?       Как по заказу, слёзы почти подступили к глазам. Нолан едва ли смог их сдержать, буквально в последний момент. Белесую пелену он разогнал только частым-частым морганием. Искренне надеялся, что хотя бы это ускользнуло от пристальных злобных взглядов его обидчиков. Впрочем, уже тогда понимал: зря надеется. Три парня будто заполнили собой всё небольшой пространство. Они оказались везде: спереди, сзади, по обоим бокам и даже в воздухе. «Перестаньте… Зачем вы меня обижаете?» – мысленно обратился он к лидеру, но губы сжал в тонкую напряженную полоску.       Двое вновь засмеялись вполне себе весело, один – неловко, а еще двое молчали. Девушка рассматривала пейзаж за дверью, второй нервный парень даже взгляда не поднял: «меня ничего не касается, у меня свои проблемы, на твои мне всё равно».       Нолан же попытался успокоиться. «Перетерпи… Рано или поздно им надоест», – пытался он убедить самого себя. Тем не менее, душа на уговоры не поддавалась. Внутри кровоточила новоприобретенная рваная рана, она же гноилась и разрасталась.              Звук неторопливых приближающихся шагов как–то совершенно естественно растворился в параде всеобщего праздного веселья. Шаги эти были лёгкими, ненавязчивыми, почти вальяжными, будто идущий точно знал – сколько бы ни занял путь, в конце, в точке назначения, ему непременно будут рады. Тихое «топ–топ–топ» едва различимым эхом разлеталось по коридору, насквозь пропитанное явным чувством превосходства, элегантности, словно кукла представляла высший свет, не желающий даже в мыслях снисходить до простых обывателей, но одновременно с этим щемящим чувством бесконечной заботы – ласковой, незаметной и, тем не менее, постоянной. В коридоре института, где-то наверху, где ещё сидели на диванчике два грубоватых незнакомца, стихли разговоры, пропал шелест бумаги, воцарилась тишина. Её разогнал только бархатный приятный голос, произнесший: «Доброе утро, студенты». За ним по коридору пронеслись взаимные приветственные ответы, воодушевленные перешептывания и чуть ли не ультразвуковой восхищенный писк. Но это было там, наверху. А здесь, внизу, Нолан проходил через девять кругов персонального ада.       Шаги переместились на узкую лестницу. Цокот крохотных каблуков разнесся так же тихо как прежде. Но звучал предостерегающе, будто давал последний шанс одуматься, прекратить, пока идущий ещё не обратил на дерзких новичков непосредственное внимание. Эфемерное наставление оказалось варварски проигнорировано: задиры, произнося очередное обидное высказывание, в целом не замечали ничего вокруг. Нолан, впрочем, тоже: всё его существо сконцентрировалось на внутренней боли, коя всё росла и росла, грозясь в скором времени окончательно свести его с ума. Хищник уже рядом, а стая глупых рыбок о нём ни слухом, ни духом.        – Не терпится узнать, что о тебе Лу скажет на уроке, – «лидер» компании по–прежнему внимательно осматривал неудачно попавшую в капкан жертву. Кажется, искал новые недостатки, чтобы за них зацепиться и продолжить нескончаемый парад унижений. Но, видимо, в отличии от лидера настоящего не особо умел в критический анализ, – Наверняка он… – О, уверяю, я крайне польщён, что вам, юные дарования, настолько интересно моё мнение, – тот же самый бархатный голос прозвучал со стороны лестницы. Он всё ещё лился, как мёд, как самая сладкая симфония. Однако звучал теперь с очевидной строгой, недовольной нотой, которая, в отличии от остальных, частенько выбегала на первый план, придавая общей композиции холодный, сдержанно разгневанный тон.       Нахал в ужасе перевел взгляд в сторону говорившего. Лу стоял на предпоследней ступеньке, держался рукой за немного пыльные перила (хотя «держался» – громко сказано. Скорее просто положил ладонь на прохладный металл, исключительно для создания образа раздраженного аристократа, с коим даже губернатору лучше не шутить). Он улыбался, но улыбка его, под стать голосу, казалась всем присутствующим угрожающей.       Задиры застыли, как каменные изваяния, с совершенно нелепым, одинаковым для всех выражением лица. Глаза распахнулись в диком испуге, рот приоткрылся, брови, видимо, от удивления попытались покинуть голову в целом и пуститься врассыпную по небольшой площади всеми забытого служебного выхода на сцену. Они ждали реакции предводителя: если Лу хотя бы одним жестом покажет, что не имеет ничего против их занятия, они, разумеется, продолжат. Только, очевидно, пригласят к себе ещё и всеми любимого эксперта красоты.       Нолан попытался усмирить дрожь. Лу наверняка присоединится. В конце концов, именно он постоянно промышляет унижениями. И вот он уже наверняка придумает оскорбления куда более изобретательные. Интересно, зависит ли от подачи степень боли от травли? Искусно сформулированное унижение бьёт больнее банального? Нолан очень уж не хотел проверять.       Истинный лидер никуда не торопился. Не давал зачинщикам понять, что именно он думает по поводу происходящего хаоса. Анализировал. Глаза, будто два ярко голубых сканера, методично, плавно переходили от одного ошарашенного лица к другому. Остановились на Нолане. Парень стоял на дрожащих ногах, обхватив руками плечи (костяшки пальцев белые, ногти больно ушли в синтетическую кожу. Скорее всего останутся фиолетовые полумесяцы как напоминание о сегодняшнем дне). Сутулился, смотрел исключительно в пол, на плитку. Очевидно, ему тут не анекдоты рассказывали.       Лу закатил глаза. Ежегодно кучка особенно самоуверенных зелёных новичков внезапно начинает считать себя куда лучше остальных и опускается до откровенных насмешек, издевательств. Он к подобному сценарию уже привык: постоянно ловил их с поличным иной раз прямо посреди института, в разгар учебных занятий. Никого не стесняются, не боятся. Удивительная наглость. Лу, конечно, понимал, что сам в некоторой степени даёт им повод глумиться над другими: в песнях своих он осаждал первых, кто попадется на глаза. Его слово – закон для всех кукол города, а если он назвал кого-то страшным, значит, согласно какой–то очень уж извращенной логике обывателей, на этого «кого-то» можно спустить всех собак. Лу старался выбирать выражения во время выступлений. Речь – оружие. Случайно промелькнувшие жаргонизмы и просторечья негативно влияют на его утонченный имидж. Как, очевидно, и прямые, в том числе матерные, оскорбления. И всё же даже более-менее тактичные (насколько это в целом возможно) замечания воспринимаются ненормальной публикой как брошенное голодным львам мясо.       Лу, разумеется, и в подобных ситуациях находил выгоду для себя: строил образ заботливого лидера, который, безусловно, замечает каждый недостаток подопечных, однако не позволяет никому безнаказанно травить тех, кто «хуже». Все считали его образцом морали: милосердным, добрым, справедливым. Идеальным не только внешне, но и духовно. А ему именно это и нужно. Правда, каждую ночь он устраивает затяжные бои с собственной совестью. Неизменно закрадываются мысли: «Если бы я не стал упоминать куклу N в песне, набросились бы на неё задиры?». К полуночи получилось выиграть: его–то никто никогда не жалел, с чего он должен? Он останавливает травлю всякий раз, когда её видит, что ещё нужно? Он и этого делать не обязан, если посудить. А совесть всё равно методично жуёт внутренности. Каждый день. Просто со временем он научился не замечать.        – Только вот… Кто именно давал вам право потешаться над другими? – голос его с приторно доброжелательного и ласкового мгновенно перескочил в откровенно враждебный, недовольный. Нахальный парень с подельником синхронно пискнули, – Даже я, будучи идеальным, не позволяю себе никаких комментариев в отношении внешности окружающих, если они не связаны с обучением или выявлением объективных недостатков. Неужели вы правда верите, что лучше него? Да я в каждом из вас сходу найду десятки минусов. Хотите продемонстрирую?       Задиры тут же активно замотали головами, нервно, заикаясь, начали отнекиваться, прятали глаза, старались отойти от истинного лидера куда подальше, жались к стеклянной двери, словно стараясь с ней срастись. Нолан остался один в непосредственной близости с Лу. Растерянно таращился то на своих горе-обидчиков, то на предводителя, внезапно вставшего на его сторону. Растерянность затмила собой все остальные чувства. Он не понимал действий Лу, не вязались они с выстроенной картинкой. «Ему настолько важно, чтобы исключительно он имел право высмеивать остальных..?» – созрела в голове робкая мысль.       Лу же опять заулыбался. Опять ласково, опять почти нежно и опять с той же срытой угрозой. Сложил руки на груди, прикрыл глаза, как довольный кот, объевшийся сметаной или, что более вероятно, сумевший одним ловким движением лапы убить целый табун жирных крыс.        – Чудненько. В таком случае вынужден вынести вам первое предупреждение по поводу травли. Получите еще одно – вылетите из института как пробка из бутылки. Тогда Большой Мир никто из вас никогда не увидит, я вам обещаю. Достаточно понятно выражаюсь?       Ответом послужили энергичные перепуганные кивки. Задиры в момент стали похожи на мел, девушка и второй робкий парень, хотя и не принимали непосредственного участия, не могли отделаться от мысли, что недовольство Луиса направленно и на них. Всё же они ничего не сделали, дабы остановить зарвавшихся соратников, не позвали на помощь… – В качестве наказания вы все сегодня не допущены до лекции. Стало быть, в институте вам также делать нечего. Будьте любезны, освободите территорию, пока я не разозлился.       Пять пар ног торопливо зашагали в сторону выхода: сперва на узенькую лестницу, а затем прочь из здания. Лица каждого, особенно двух нервных парней, пылали жаром. Они не бросили ни на Нолана, ни на Лу более ни единого взгляда. Им хотелось исключительно одного – оказаться как можно дальше отсюда, а ещё, по возможности, стереть себе память каким-нибудь чудесным устройством.       Нолан всё ещё стоял посреди небольшого коридора. Сердце стучало как оголтелое. Остаточный страх бешено бился под кожей, носился по всему телу, однако облегчение, сравнимое разве что с квазаром, вынудило его всё же расплакаться. Слёзы капали скупо, одна за другой, зато безусловно искренние. С губ сорвался тихий нервный смешок. Опыт ужасный. Нолан готов был сделать всё на свете, лишь бы он больше никогда не повторился. И всё же пытка закончилась. Он смог пережить этот день. Сейчас пойдёт домой, нальет мятного чая и будет весь вечер смотреть в стену, думая, как легко всей этой катавасии можно было избежать. Китти не сможет ничего противопоставить слову Лу, правда? Именно он ведь отстранил Нолана от лекции...       В замке стеклянной двери повернулся ключ. Нолан, погрязший в своих мыслях, даже не заметил, как лидер прошел мимо. Чисто инстинктивно он перевел взгляд: местный мэр галантно придерживал дверь, она в свою очередь приветливо распахнулась во всю ширь. Только вот… Луис не собирался выходить. Стоял, держал и смотрел на Нолана. «Погодите, он хочет… чтобы я вышел во двор? Разве не приказал недавно покинуть институт?» – растерялся парень.        – Ты же не подумал, что наказание и к тебе относится? – спросил Лу с особенной (на деле – искусно изображаемой) теплотой, – Ты в этой ситуации жертва, с моей стороны было бы ужасно некрасиво портить тебе день ещё больше. Так что, милости прошу к моему шалашу.       Нолан мысленно взвыл от досады. Нет, конечно, слова лидера абсолютно логичны. Это он, вероятно, сошел с ума, если посчитал, будто и его выгоняют. Но, право, он бы с большим удовольствием всё же пошел домой. «Отказывать тому, кто тебя спас…» – парень нервно закусил губу. Как ни посмотри, неправильно это. Лу ведь не призывал к травле, просто отметил недостатки. Ну хобби такое у куклы. Странное, ужасное, но по отношению к каждому отдельно – единовременное. К тому же, идти против его авторитета и своевольничать… не звучит как такая уж хорошая идея. Блондин только что его спас, но он же может испортить ему жизнь окончательно, если обидится. Поэтому Ноланом скорее руководило опасение, нежели благодарность, когда он, с кривой улыбочкой, на негнущихся ногах прошел на территорию внутреннего двора и сел за первую попавшуюся парту. Смотрели на него присутствующие или нет – не столь важно сейчас. Он весь под впечатлениями. И, если уж честно, сугубо негативными.