Хочешь?

      Бонтен подмял под себя весь криминальный мир Токио. Организацию боялись, уважали и всячески пытались подмазаться, чтобы в случае чего иметь надёжную «крышу» над головой. Верхушка организации прекрасно понимала, что это означает — в качестве любезности посещать светские приёмы и постараться там не подохнуть от скуки, пока слушаешь речь очередного нечистого на руку политика или торгаша, что поднялся только за счёт грязных махинаций и убийства более удачливого конкурента.       Самыми частыми «счастливчиками», кому выпала честь посещать эту богадельню, стали оба Хайтани и номер два Бонтен — Санзу Харучиё.       Ран быстро научился получать от этого удовольствие, соблазняя жён и дочерей приглашённых гостей. Для него это была очередная игра, в которой старший Хайтани всегда выходил победителем, оставляя после себя разбитые сердца и падшие города-тела поддавшихся на его сладкие речи.       Риндо же откровенно скучал, слоняясь из одного конца зала — они все были до тошноты одинаковыми и изысканными — в другой. Умело заводил полезные связи, поддерживал светские разговоры, игнорировал заинтересованные липкие взгляды женщин и, с недавних пор, чувствовал на себе острый взгляд холодных голубых глаз, что преследовал младшего Хайтани даже во сне.       Вот и сейчас, Риндо точно мог сказать, что Харучиё находится в противоположном конце банкетного зала, в окружении главных учредителей этого пиздеца. Перед ним лебезили больше всего, учитывая статус. Вот только сам Санзу вряд ли вслушивался в то, что ему говорят. Он следил, как зверь.       Младший Хайтани вздохнул, беря бокал шампанского — сладкого до тошноты, и поймал фиолетовый взгляд брата. Тот подмигнул ему, а потом незаметно сжал руку, чуть ниже спины, на теле своей очередной победы, что кокетливо хихикнула. Риндо скрыл смешок за ладонью, склоняя голову перед талантом Рана, и неспешно последовал дальше.       Он остановился около окна, спрятавшись за колонной. Прислонился плечом к стене и вглядывался в темноту ночи, подсвеченную яркими переливами вывесок, рекламных билбордов и огнями Токио. Смотрел — и не видел ничего. Внутри снова сидело это блядское чувство безысходности, которое не покидало Риндо уже месяц, с тех пор как Харучиё трахнул его в первый раз.       Кто они друг другу? У младшего Хайтани насчёт себя был только один ответ — замена. Блядская замена Майки, он сам всего лишь игрушка для снятия стресса и сексуального напряжения Санзу, которой тот пользовался на славу, отлавливая Риндо уже больше, чем три раза в неделю. Харучиё был жадным, ненасытным и грубым. Он трахался, как зверь в период гона. Мог делать это часами, нависая над младшим Хайтани, и если не имея его, то бесконечно много лаская и кусая измученное тело.       Риндо коснулся тугого ворота белой рубашки. Под слоями ткани прятались многочисленные засосы, укусы и кровавые следы дикого неуправляемого желания Санзу. Самым, наверное, унизительным в этом всё было то, что младший Хайтани влюбился. Как мальчишка! В бешеного пса Санзу Харучиё, для которого существовал только один идол — Майки.       Хайтани зло усмехнулся своим мыслям. По хорошему, ему нужно было прекратить эти недо-отношения, а точнее — трах. Вот только внутри всё сжималось при мысли, что руки Харучиё больше не коснуться его, не заставят кричать от удовольствия и кончать. Снова и снова.       Риндо осушил бокал и вынырнул из своего укрытия. Есть ли смысл рассуждать о том, чего он все равно не сможет сделать?       Парень влился в толпу, и в него влетел какой-то блондин, задев плечом.       — Прошу прощения, господин Хайтани, — парень учтиво поклонился, а потом коснулся кончиками пальцев локтя Риндо. — Надеюсь, не сильно вас задел?       — Всё в порядке, — Хайтани холодно улыбнулся, и двинулся дальше, не желая вступать в обмен ненужными любезностями. Он остановился около противоположного края сцены, где сейчас должен был начать речь очередной богатый индюк. Какая-то мысль скреблась на краю сознания, но Риндо никак не мог поймать её, злясь.       Свет в зале приглушили, чтобы всё внимание было обращено на сцену. Вокруг неё, полукругом, собрались сливки общества — они сияли будто елочные игрушки, нацепив на себя все побрякушки и дорогие — зачастую, безвкусные наряды.       Когда со сцены зазвучал голос оратора, Риндо окончательно понял, что этот вечер будет бесконечно долгим и нудным. Оставалось надеется, что Хайтани не заснёт стоя и не захрапит.       Сзади послышался шорох, и кто-то встал прямо позади Риндо, заставляя напрячься все рецепторы.       Санзу.       Тело напряглось по инерции, хотя Харучиё ничего не делал, просто стоял сзади — непозволительно близко, вплотную прижимаясь к заднице Хайтани своим пахом; тихо дышал, зарываясь носом в лиловые пряди на затылке Хайтани. От этого действия Риндо ощутил, как по телу расходится возбуждение, ненужное и неуместное сейчас. Но это Харучиё — ему плевать на моральные принципы и нормы приличия.       Шёпот Санзу обжигает ушную раковину, и Риндо прилагает поистине титанические усилия, чтобы не застонать на весь зал.       — Хочешь знать, что я хотел бы сделать с тобой прямо сейчас?       «Что? Нет, молчи, пожалуйста! Не сейчас! Заткнись, Санзу!»       — Тот ублюдок, посмевший коснуться тебя, корчится от боли в одном из туалетов. Я терпеть не могу, когда трогают моё, ты ведь знаешь это, малыш, не так ли? — голос у Харучиё тихий, но нотки психа и собственника проглядываются даже сейчас. — Ты такой красивый, весь вечер не могу взгляд от тебя отвести. Ты прятался от меня, да? Там, за колонной.       Риндо не может пошевелиться, слушая речь Санзу — она гипнотизирует, льётся в уши расплавленной патокой. Харучиё не трогает его руками, однако тело само тянется к нему.       — Что если бы я оказался там с тобой, малыш? Представь, что мы там вдвоём, — губы касаются его мочки, обжигают. — Ты дал бы мне трахнуть себя прямо там, а? Дал бы отсосать себе, стоя у стены и зажимая ладонью рот, пока я ласкал бы тебя? Риндо, я хочу тебя, ты знаешь это? Я представляю сейчас, как целую тебя, забираюсь языком в твой рот — сладкий и влажный, как вылизываю тебя, пока мои руки избавляют тебя от одежды.       Возбуждение накрывает с головой, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Хайтани жарко, во рту пересохло, и он судорожно облизывает губы, желая оказаться где угодно, но только не здесь. Желательно — под Санзу. А этот дьявол, стоящий сзади, и не думает затыкаться.       — Я бы изорвал твою раздражающую одежду в клочья, чтобы лишний раз полюбоваться тем, как красиво на твоём теле смотрятся мои отметины. Они ноют сейчас? — Риндо кивнул. — Хорошо, малыш. Я хочу, чтобы ты помнил, чей ты. Я бы впился губами и зубами в твою шею, пока руки жадно оглаживали бы твоё тело, которое я так хочу. Ты чувствуешь, как сильно я возбуждён?       Между ягодиц ощутилось давление, и зрачок в аметистовой радужке расширился, когда Риндо ощутил член Харучиё, что вжимался ему в задницу.       — Я пиздецки сильно хочу тебя, малыш, — шёпот обжигает. — Хочу, чтобы мы остались наедине, и я мог бы опрокинуть тебя на свой стол, голого и нуждающегося во мне. Хочу видеть, как ты разводишь для меня ноги, словно шлюха, умоляющая трахнуть её. Ты моя шлюха, да, малыш?       Риндо, как помешанный, кивнул. Член пульсировал, налившись кровью; неприятно тёрся о ткань белья, пачкая смазкой.       — Хочу взять твой член в руку и ласкать, наблюдая за твоим лицом. Ты такой чувствительный и откликающийся, когда возбуждён. Ты бы выгибался мне навстречу, правда? Стонал бы и просил ещё, ещё. И я готов дать тебе это «ещё». Я бы отсосал тебе, я знаю, тебе нравится, когда я сосу тебе.       «Конечно мне, блять, нравится твоя разработанная глотка, чертов псих!» — думает Риндо, закусывая губу до крови. Санзу медленно потирается о него, провоцируя.       — У тебя вкусный член, вкуснее всего, что я пробовал. И такая нежная кожа, готов вечность облизывать её, вдыхая твой запах. Вот бы опуститься перед тобой на колени прямо сейчас и отсосать тебе прямо при всех, чтобы они все знали, кто заставляет тебя кончать. Ты бы кричал моё имя?       — Да, — еле слышно выдыхает Риндо, и Санзу тихо стонет ему на ухо, прижимаясь ближе — теперь всем телом.       — Ты сидишь на столе, пока я сосу тебе, с рукой в моих волосах. Твои ноги широко разведены, ты ведь хочешь, чтобы я трахнул тебя, малыш? Я хочу тебя, я нуждаюсь в тебе, прямо здесь и сейчас, — шеи касается горячий язык, и Риндо оглядывает толпу, но все взгляды обращены на сцену. — Ты тугой и узкий, шелковый внутри. Так плотно обхватываешь меня, моя жадная шлюха. Хочешь мой член внутри себя?       — Да, — говорит шепотом Риндо. Язык напоминает наждак, и никакая влага мира, кроме слюны Харучиё, эту жажду не удовлетворит.       — Я не дам тебе кончить мне в рот, потому что ты кончишь только на моем члене, понял? Ты кончишь, чувствуя, как я трахаю тебя.       Одна из рук Санзу проскальзывает меж их тел, опускается вниз, ведя по шву брюк, между ягодиц. Сам Харучиё уже не прижимается к Риндо, вместо этого он обхватывает ладонью ягодицу Хайтани и сжимает, издавая тихий стон.       — Я бы перевернул тебя на живот, нагнул и вылизал, перед тем, как вставить тебе. Ты блядски вкусный, возбуждающий и сексуальный. Ты сводишь меня с ума, малыш. Я хочу трахать тебя бесконечно долго, хочу видеть, как мой член входит в твоё тело, как твоя жадная дырка принимает меня, а потом из неё вытекает моя сперма. Ты течёшь сейчас?       — Да, — Риндо плохо, он возбуждён и обездвижен словами Санзу, что снова трется об него, пока никто не видит этого.       — Ты хочешь меня?       — Да! — уже истерично говорит Хайтани.       — Мне выебать тебя в ближайшем сортире, прижимая к стене? — если бы только Риндо мог знать, что твориться у Санзу в голове. Как сильно он любит Хайтани, как погряз в нём, словно в сильнейшем наркотике на свете, с которого не слезешь никогда. Харучиё не знал, почему Риндо позволяет ему трахать себя, учитывая что аппетит Санзу растёт всё больше — ему мало Хайтани, он хочет ещё больше, но ни за что на свете не променял бы этот дар на что-то другое.       — Да, выеби меня.       — Идём, малыш.       Туалет они освободили ещё не скоро.