Dream in the mist

He looked in my eyes Он смотрел мне в глаза — As if he knew me well, Так, будто хорошо меня знал, Whispering my name so mildly Шепча моё имя так мягко, And casting his spell. Накладывая своё заклинание. The fear and the desire, Объятый страхом и желанием, I was on fire, Я горел, The ground moved as we kissed. Земля ушла из-под ног, когда мы поцеловались. We melted away in… Мы растаяли в… We lost night and day in… Мы потеряли ночь и день в… I wish I could stay in Я хотел бы остаться в… The mist… Тумане…

Раскрашивая серую монотонность стен, словно бы согревая — и тотчас же заходясь танцем внизу, у ног вечно спешащих целителей, коридоры Святого Мунго заливал ясный солнечный свет. Было утро. Как будто храня в себе магию, свет за какую-то долю мгновения преображал всё, чего только касался, и Гарри, поймав эту мысль, счёл её добрым знаком. Его принимали с улыбками, плохо скрываемым восхищением (вот от него, если честно, хотелось избавиться) и любопытством — последнее на миг зажглось на дне маленьких глаз привет-ведьмы, хотя та казалась единственной во всей больнице, кому и солнце не придавало приветливости. Невысокая и коренастая, почти не двигаясь, она скорее напоминала сову, нежели человека; кустистые брови чуть поползли вверх, лишь когда Гарри в необъяснимом волнении всё же назвал цель визита — и вместе с ним имя. Он ждал, и боялся, и, может быть, должен был прийти сюда в самый первый же день, но в попытках найти слова и разобраться в своих чувствах он провёл чуть больше месяца… Ведьма моргнула; её низкий голос не дал никакого ответа — а только спросил о его, Гарри, будто оно могло быть не в полном порядке, здоровье!.. Затем Гарри кряду пришлось повторить свою просьбу ещё трижды; в самый последний раз — лично целителю Сметвику: тот подоспел к ним в разгар их попыток услышать друг друга. И вот Гарри всё ещё ждал: тот с минуту прищурившись, молча смотрел на него, словно видел перед собой очень редкий, нет, вовсе утерянный в ранних веках экземпляр магического существа — и ещё не вполне представлял, что с ним делать. — И всё же могу я, сэр?.. Будто очнувшись, Сметвик многозначительно посмотрел ниже — о, Гарри и сам забыл, что прижимал к груди аккуратный букет тёмно-розовых и жёлтых роз, лучше слов говорящий о радости и благодарности (очевидно, что здесь не могло обойтись без Гермионы, которая по умолчанию знала любую вещь, а если нет, то всегда находила её в книгах). Итак, букет — да, он был очень важной деталью, ведь Гарри знал, что язык цветов точно прочтут — равно как и его мысли, смел он надеяться, если он всё же не свяжет и пары слов. Человек, к кому он направлялся, был не в пример более красноречив — даже если сейчас едва мог говорить. — Я, пожалуй, скажу вам, что как пациент он ужасен и наш персонал едва может с ним сладить, — ещё один странный взгляд, брошенный на цветы. Беспокойный вздох. — Но коль скоро вы всё же настаиваете, мистер Поттер… — Э-э, да, — вырвалось у него прежде, чем он смог остановить себя. Мерлин, наверное, это не очень-то вежливо… Он волновался. Как будто какую-то вечность назад, когда шёл на экзамен по зельям и кое-как выучил эти названия ингредиентов, и их бесконечные свойства, и способы их подготовки, и каждый рецепт, даже виды котлов — только стоило провалам тех устрашающих глаз, словно двум чёрным коршунам, впиться в него… Гарри выдохнул. Что же, сейчас мало что поменялось. Он… он продолжал идти к этим глазам — и беспечно надеялся на благосклонность. Его провели; они поднялись на этаж выше. «Ранения от живых существ», — прочёл Гарри, и перед глазами мелькнул не угаснувший в памяти образ змеи и бросок — раз, другой, к беззащитной мертвеющей коже. Подчас этот миг приходил и во снах. Дверь той-самой-палаты, признаться, была абсолютно такой же, как прочие, и в то же время другой: Гарри знал, кто за ней, и одна эта мысль придавала всего-то предмету со скважиной, ручкой и больше ничем некой… монументальности. Виной ли тому магия или скорее — причуды сознания, но дверь казалась почти что живой; что, недостаёт смелости, старая-новая знаменитость, язвительно издевалась она, пока Гарри стоял перед ней и не смел войти внутрь. Постучаться. Конечно же. Раз, другой… вряд ли ему бы ответили. Гарри в надежде, что Снейп его точно услышал, вдохнул и, отбросив сомнения, словно на битву с драконом, шагнул вперёд. Дверь отворилась бесшумно, но грохот в ушах перекрыл бы и крик тысячи мандрагор. Зелёные глаза на мгновение встретились с чёрными. Гарри не видел его больше месяца. Эта последняя встреча, его «посмотри на меня» рваным шёпотом и его искренность (Гарри в неё верил, что бы там ни говорили), его слёзы, нити-сплетения воспоминаний и кровь, хлещущая из горла, остались совсем далеко. Гарри умер и снова вдохнул, победил, осознал это, видел могилы и множество высеченных на светлом камне имён, говорил какие-то жутко неправильные слова в новообретённом статусе национального героя, ещё помогал восстанавливать Хогвартс, насколько мог; согласился остаться в нём и доучиться — в конце концов, а куда он ещё мог пойти, если прежние ориентиры уже давно были потеряны?.. Взгляд оборвался — быстрее, чем длился, и Гарри не разобрал его значения. Гарри думал о нём каждый день. Даже если стремительный водоворот новых событий и дел увлекал его — голос, сочащийся беззлобным ядом, звучал и звучал внутри, как когда Снейп действительно пробирался к нему в голову, только теперь Гарри очень ценил этот голос. Он лишь сейчас понял, что, кажется, выучил все до одной интонации наизусть; так легко было вообразить, воссоздать их в любой момент времени. Иногда Гарри почти заговаривал с ним — от отчаянного шага в мир странных грёз его порой останавливало только знание, что обладатель этого голоса всё же не канул в небытие. Вдруг послышался шорох, скрип: Северус пошевелился, и этот едва различимый звук тотчас же выдернул его в реальность. Вот так, осторожно, нечасто, в своей голове Гарри звал его просто по имени — так между ними почти исчезала стена, так он мог обращаться к ребёнку, подростку ли, Принцу из воспоминаний и строк на страницах учебника… — Я… добрый день, сэр… профессор, — он знал, что ужасен, и бровь, так знакомо взлетевшая вверх, в один миг подтвердила его справедливое самоощущение. Гарри не без опаски взглянул на неё, прежде чем попытаться продолжить. Тепло в его чёрных глазах промелькнуло, как тень, и укрылось за этой привычной насмешливостью, но теперь Гарри знал, что одним только видом профессора Снейпа, до бесконечности мрачным и жутким, никогда нельзя было обманываться… — Я принёс вам… — слова снова не находились. Поэтому, ничего больше не говоря, Гарри трансфигурировал из первой попавшейся на глаза вещи серебристо-зелёную вазу и опустил в неё цветы, лишь надеясь, что профессор Снейп — Северус — всё поймёт. Не прогонит его, что, возможно, и предполагал Сметвик, глядящий на него с той отчётливой смесью сочувствия и изумления… Гарри не отводил взгляда. По мере его действий бровь поднималась всё выше: ведь он опустился совсем рядом, будто стирая все прошлые недосказанности, всю былую вражду, всё, что их разделяло. — Наверное, к лучшему, что вы не можете говорить, сэр, — продолжил он, окрылённый неведомым образом обретённой уверенностью. — Вам ничего бы не стоило выставить меня вон… Но я должен… нет, нет, я хочу быть здесь. Снейп недовольно прищурился. Что?.. Ну конечно — не верил ни слову. — Вы можете это проверить, — Гарри на пробу улыбнулся, намекая, что теперь Северус вправе пускай даже и покопаться в его мыслях. — И, знаете, всё настолько перевернулось, когда я… когда я увидел. Увидел вас — вас настоящего. Вы столько лет… Будто вторя словам, его ладонь непроизвольно коснулась чужой, что покоилась поверх лёгкого белоснежного одеяла, да так и осталась: рука Северуса — непривычно — была совершенно не ледяной. Нет, не то чтобы Гарри так часто держал его за руку или же сам ощущал её где-нибудь… Гарри спешно одёрнул себя: мысли забрели в непозволительном здесь, перед ним, направлении. Только каким-то немыслимым чудом он даже не пробовал вырваться: слегка осунувшийся, слишком бледный, безмолвный, он всё же дышал, и едва ли во всём мире существовало хоть что-то, на что Гарри мог променять этот тихий, размеренный шелест чужого дыхания. — Я так рад, что вы… — губы не слушались, воздуха не хватало, и Северус перед глазами стал самую малость размытым. Он просто дышал, он был здесь, он смотрел понимающе — никогда Гарри не мог бы подумать об этом, — смотрел так, как если бы по-настоящему знал всё, о чём Гарри так ему и не сказал и что чувствовал… Я знаю, словно шептала ему безучастная, окончательно согревшаяся ладонь в его руках — и она называла его Гарри. Да, Гарри полностью отдавал себе отчёт в том, что порой наделял голосом и едва ли не личностью Северуса Снейпа совершенно различные неживые предметы вокруг, только как он мог отказать себе в этом желании, странном, абсурдном, нелепом, единственном? Как мог сейчас — отпустить его и не склониться ещё ближе? Как мог уйти и учиться жить, как говорила ему МакГонагалл, прижимая к груди в самый первый визит в Хогвартс после победы, если какая-то очень важная его часть беспрестанно тянулась к… Мысль оборвалась: Гарри, истинный гриффиндорец, осмелев уже до безрассудства, с отчаянием и облегчением вжался куда-то в его плечо, не выпуская руки. Сердце билось в висках, он едва слышал даже себя самого, но шептал, шептал, шептал что-то на стыке признательности и признания, бесчисленных извинений и нежности, не замечая, как и его заключают в объятия, и это самое «Гарри» — лишь выдох — теряется в волосах, и как весь мир, кроме только единственной комнаты, тает, совсем исчезает, как дым… Он не рвался вперёд, дурацки дрожащими губами — вслепую к его рукам, к его лицу, он ещё не был вправе вот так… но сейчас он знал, что это сбудется. Северус тоже болезненно тихо о чём-то ему говорил, и, как если бы кто-то наколдовал зеркало, в этих словах и молчании с ясностью отражалось всё. Гарри, качнувшись, прижался ещё крепче. Всё же поднял глаза, чтобы в секундном порыве практически неощутимо… Он, честно сказать, не мог в это поверить, он будто спал… И наконец-то очнулся: он… всё ещё был перед дверью. Стоял перед ней и не смел войти внутрь. Рука его, точно бы в оцепенении, замерла, так и не постучав. Пелена спала. Всё это тепло, всё, что он сейчас чувствовал, было мечтой — но насколько иллюзия была реальной? Он просто шагнул внутрь. Не думая и не загадывая, не боясь… Едва только — украдкой, как прежде, — взглянул на него… «Мистер Поттер? Должно быть, ваш статус героя диктует вам определённые обязательства и ваш визит — дань формальности? — узнаваемым с первых букв летящим почерком повисло в воздухе в ту же секунду. Что? Гарри моргнул: кончик палочки, пляшущей под управлением бледной ладони, заметил спустя полминуты. — Давайте считать, что фальшивые фразы давно вами сказаны (а дожидаться их, прекрасно зная всю степень вашего красноречия, я не хочу, уж увольте). Покончим же с этим сию же секунду, всего вам хорошего». Одна строка, что он вычерчивал перед собой, не сменяла другую: они росли и в конце концов стали стеной. Это что же, профессор вот так выражал искреннее сомнение в его приемлемой скорости восприятия информации? Кроме того, между строк — да и в них — говорил, что ничуть не желает его видеть… Гарри вздохнул: нет, в конце концов, борьба с драконом не сразу окончилась, борьба была не из лёгких — он ясно запомнил тот день. И теперь Северус, всё равно что дракон, точно так же плевался огнём… — В этом нет ничего хоть немного навязанного, сэр. Я сам к вам пришёл — меня даже хотели отговорить, — он улыбнулся. «Но вы героически — нет, идиотски, точнее сказать, — не прислушались к этому здравомыслию, Поттер. Ваш мозг, очевидно, его отторгает как нечто совсем чужеродное». — Сэр, я хотел… — стоит признать, Гарри сколько-то научился не реагировать на каждую до одной порцию яда, не в последнюю очередь благодаря ежедневным «беседам» с проекцией Северуса в голове. — Я хотел… вот, — он снова смешался под этим пронизывающим взглядом, в котором отчётливо виделось лишь нарастающее раздражение. Он протянул цветы, прежде чем сообразил наколдовать вазу: вытащил палочку, чтобы теперь это сделать… Но та обнаружилась на его тумбочке. Гарри задумался, что в ней стояло и от кого Северус это взял, а не вышвырнул через окно или вслед посетителю… «Какого драккла вы размахиваете своей палочкой в моей палате? — взорвался Снейп, или, вернее, его строки, которые оказались неровными и чуть трясущимися, точно в приступе злобы, едва только ни на кого не бросались. — Ах да, нормы элементарной вежливости вам не свойственны». — Но… Но Гарри не дали вставить и слова. «Я так похож на мисс Уизли?» О, если бы его взгляд мог источать из себя его магию, он бы испепелил этот букет. Хотя, возможно, его останавливал лишь недостаток магических сил; Гарри никогда не сомневался, что Северус может всё, даже взлететь, — он тогда восхитился бы, если бы не ненавидел его. — Я принёс их для вас, — Гарри снова шагнул вперёд: бой с драконом ещё предстоял, хотя тот, потревоженный и раздразнённый, уже успел сжечь добрую половину его решимости и надежд. «Бесполезный объект глупых девичьих грёз? В жёлто-красных цветах? Для меня? Поттер, вы издеваетесь?» Эти конкретные строки зло вспыхнули прямо над головой Гарри, будто сейчас всё же были готовы и атаковать; ну да, да, отстранённо кивнул он, в его розах впрямь можно было увидеть намёк на его факультет — но не мог же он принести белые, по словам Гермионы, выражавшие вечную любовь! И к тому же он хорошо знал, что Снейп знал о значении этих: они все втроём разгадали его шифр в вопросе на первом уроке семь лет назад, и хотя Рон постоянно твердил, что слизеринский гад скорее удавился бы, нежели иносказательно сообщил о своих чувствах Поттеру, которого совершенно искренне не мог терпеть… — Я хотел извиниться, сэр, — начал он заново. В его упрямстве сейчас не было ничего героического — просто Северус должен был его услышать. — Сказать вам спасибо… за всё. Я хотел бы вас… «Вон, мистер Поттер». Их взгляды — в который раз — встретились; в чёрных глазах полыхали два пламени ледяной ярости. Может быть, пронеслось в голове, и эта мысль была столь ужасной, насколько же — реалистичной… но, может быть, в них и не было никакого тепла и принятия. Злобный дракон оставался драконом, и Гарри, наверное, мог бы его одолеть, но не стать ему другом. И всё, что тогда Гарри просто надумал себе, обеляя его на суде, пока он ещё был без сознания, и беспрестанно его вспоминая… «Оставьте наконец меня в покое», — непререкаемо застыло поверх всего остального. И Гарри отвёл взгляд. И Гарри шагнул назад, потому что Снейп, кажется, был готов кинуть в него чем угодно, как той банкой. Только он всё же взмахнул палочкой и левитировал цветы в вазу — и спустя миг ускользнул прочь, отделавшись лёгким испугом и опустошающей тяжестью на душе. Северус из его головы подчас был с ним безжалостен и не терпел лени, он саркастично высмеивал любую глупость, но в это же время… А впрочем, не стоило питать иллюзий. Тот Северус был беспредельно привязан к нему, потому как сам Гарри и создал его, а профессор Снейп больше не имел никаких обязательств перед покойным директором и наконец был свободен; возможно, что Гарри отчётливо напоминал ему о его прошлом, долгах и ошибках, убийстве, двойной игре и почти смерти — о чём Снейп уж наверняка бы хотел навсегда забыть. Гарри сморгнул слёзы. Нет, притащить цветы было поистине идиотским решением — каждый целитель, кого он здесь встретил, когда направлялся в палату, и Сметвик, и та привет-ведьма тактично пытались сказать ему. Гарри теперь устремился назад, и даже Северус-в-голове молчал под впечатлением от его оглушительного провала. Сквозь одно из окон заметив сову, что несла письмо в своём изогнутом клюве, — всего на секунду, пока она не пролетела, скрываясь с глаз, — Гарри только рассеянно улыбнулся ей вслед. Если честно, то он до сих пор тосковал по своей, и одна печаль соединилась с другой, в той же степени доходящей до сердца.

***

Сова принялась деловито и нетерпеливо стучать в стекло, и нельзя было не угадать в ней питомца Минервы по одному только этому стуку. Взмах палочкой — окно открылось, впуская её, и пергамент упал на колени. Спустя месяц Северус пребывал в тихой ненависти к своему совершенно бездейственному состоянию: его раны затягивались, магия возвращалась, и он был оправдан, но по настоянию той же МакГонагалл, Сметвика, портрета Альбуса и ещё Мерлин знает кого его просто отказывались выпускать. Что ж, на днях он предпринял попытку пробраться наружу своими усилиями, но, к несчастью, усилия кончились прежде, чем он бы смог благополучно уйти незамеченным. Сметвик глядел на него укоризненно, как иногда — Поппи после не слишком удачных экспериментов с зельями (в его бытность и учеником, и профессором), и он давно научился не чувствовать по этому поводу хоть и малейших мук совести; да в конце концов, он не хотел убежать на другой материк или даже в Паучий Тупик, он хотел аппарировать к Хогвартсу, чтобы помочь ему собственной магией и посетить кабинет. Отвратительнее всего в этом прямо-таки гриффиндорски благородном порыве оказались последствия: его тотчас вернули назад и разве что не приклеили к этой, Мордред её подери, кровати, выражаясь маггловским языком. Никакие увещевания или воззвания к логике не помогали, и от идиотизма всей ситуации — выражаясь языком Люпина, едва избежавшего смерти и обитающего теперь где-то недалеко, через три этажа, — временами хотелось выть. Таким образом, Северус, окружённый чудовищно, неестественно-белыми стенами вместо сводов родных подземелий, продолжал ощущать себя — и контактировать с каждым, кто попадался ему на глаза, — крайне скверно. А потом, в довершение ко всему, ему на голову всё-таки свалился Поттер… Нет, Северус ни одной секунды не желал думать, как поступил с ним — и верно ли. То, что он сделал, он сделал во благо — мальчишке, его чувствам, его судьбе. Гарри просто застал его врасплох; смотрел так открыто и думал так громко, что эту привязанность, даже влюблённость, не заметил бы только слепой. Гарри просто коснулся — вне всяких насмешек ли, экспериментов, и каждый жест с каждой его мыслью были настолько пугающе искренними, что нельзя было позволить себе уничтожить тот свет, что они по какой-то причине несли. Словно он, слуга Тёмного Лорда, убийца, предатель, хотя бы немного заслуживал то, как сейчас Гарри думал о нём. Словно он хоть в одну четверть был человеком, которого Гарри в нём видел. Он всё же очнулся, пришёл в себя в этом причудливом тёплом объятии — и назвал Гарри по имени, даже ответил ему что-то, что не сказал бы ни при каких обстоятельствах, если бы Гарри запомнил; однако сейчас всё было решено. Ещё только секунда — открытый и мягкий взгляд зелёных глаз, уже несколько лет как не глаз Лили, а его собственных; ещё секунда — неверие, переходящее в верность. Они были рядом, как в тот день, практически день смерти для них обоих, но только теперь эта близость была обоюдно желанной, и… Ровно в тот миг, когда Гарри ещё крепче вжался в него, поднял голову и потянулся к губам, Северус, не отводя взгляда, проговорил заклинание невербально, а палочка бесшумно ткнулась в чужую грудь. Вот так, пусть Гарри просто забудет — пускай начнёт жить, а его чувства скоро погаснут, наткнувшись на стену льда, а не… Obliviate. Гарри моргнул — его взгляд стал невидящим, и тогда Северус, ну разумеется, справился с тем, чтобы заново разыграть эту сцену. Скрыть то неподдельное, что ощущал он сам, под маской едкого безразличия было естественнее дыхания: в конце концов, все последние двадцать лет он занимался именно этим. И пусть Гарри с его трогательным упрямством пробовал снова и снова, пока его не покидала надежда, всё скоро окончилось. Северус с какой-то бессильной злостью отбросил палочку прочь от себя, когда Гарри исчез; сейчас было и к лучшему, что его возвращавшийся голос был слабым и хриплым: произносить все эти исполненные очень фальшивого яда слова было бы на порядок труднее. Он принял решение, и больше нечего было о нём жалеть. Он всё же вновь обратил взгляд к письму. «Дорогой Северус, — о Мерлин, теперь Минерва едва ли когда-то избавится от всевозможных эпитетов в его адрес, — я не хочу сейчас даже упоминать твой поистине безрассудный поступок. И если бы только ты здесь оказался, я лично бы… Северус фыркнул: пожалуй, достаточно с них двоих драк, дуэлей и прочего. Та единственная не вызывала в памяти ничего хорошего, кроме силы и храбрости, что проявила Минерва, хотя он, конечно, сумел бы её победить, сражайся с ней как с настоящим врагом. …я пишу тебе, чтобы уведомить об учреждении дополнительного восьмого курса — мы это с тобой обсуждали, но очень вскользь. Твои студенты, Северус, среди них тоже найдутся: в частности, мистер Малфой уже подтвердил поступление… Он кивнул: судьба всех троих Малфоев складывалась как нельзя более благоприятно с учётом всего, что они совершили, но Драко уж точно не заслужил жёстких мер; Люц ещё дожидался суда, только вряд ли хоть кто-нибудь во всей Магической Британии удивится, когда этот скользкий змей как-нибудь да извернётся. …и Гарри с друзьями, конечно, вернутся. Я только прошу тебя как-то найти с ними общий язык: ты же знаешь, что пережили они трое. Особенно Гарри — и, знаешь, он так часто спрашивал о тебе…» Северус в одно мгновение смял письмо с такой силой, как будто оно причинило ему боль. О да, мистер Поттер. Конечно. Ещё один год в стенах Хогвартса; самонадеянный, весь в своего отца, не признающий порядка и правил — и снова герой и кумир половины всех магов и ведьм на земном шаре… «Гарри…» Он так и не вспомнит — уж в качестве собственных заклинаний, тем более необратимых, нельзя было усомниться. Их с Поттером не может связывать ничего. Один год — небольшой срок; спустя этот год они с ним будут видеться самое большее на годовщину. И всё, что здесь было, словами, молчанием, взглядами и чем угодно, останется вечно забытым — для всех. «Я так рад, что вы…» Что ж, может быть, это будет… не так просто. Или же Поттер окажется счастлив в своей беззаботности (правда, в последнее верилось очень с трудом. Известно, что даже заклятие забвения не было властно заставить забыть лишь о чувствах, но продолжать помнить этого человека, иначе в своё время он проделал бы такое с Поттером и Лили, не боясь риска быть пойманным). Северус отпустил птицу, так и не дав ей ни слова ответа. Рассеянно глянул ей вслед. Жёлто-розовое пятно, одному Мерлину известно как всё же оставшееся у него перед носом, в одночасье напомнило ему о том, о чём и он, равно как Поттер, не мог забыть и волей магии.

***

— Гарри, забудь ты о нём! Эта сволочь ещё пожалеет, посмо… — Хватит, Рон, — Гарри мягко остановил бесконечный поток возмущений; Гермиона тем временем сосредоточенно всматривалась в лицо друга — так, словно только что закончила с зельем повышенной сложности, действуя очень выверенно, но оттенок в котле был совсем другим, нежели требовалось. — Почему ты его защищаешь? Он просто истратил на тебя весь запас яда, как и всегда! Знаешь, то, что он наш, никак не отменяет того, что он мерзкий и сальноволосый… — У Рона ужасные формулировки, но, Гарри, он прав, — Гермиона не переставала разглядывать его с этим же выражением крайнего любопытства. — Профессор Снейп выгнал тебя, не позволив и слова сказать. Недвусмысленно дал понять, что не поверит тебе. — Но? — Но ты сейчас выглядишь слишком спокойным, — Рон вдруг подхватил её мысль, — даже… — Нет, нет, поверьте, я ничего от вас не утаил, — Гарри хмыкнул: хотел бы он, чтобы им с Северусом и правда было что скрыть. Гермиона вполне ожидаемо ничуть этим не удовлетворилась: в её понимании всё ещё существовала загадка, которую нужно было непременно решить. А любая загадка в конце концов ей поддавалась, уж Гарри-то знал. — Я и сам не могу объяснить… Да, он не выбирал слов, но где он и где доброжелательность? И сразу после я чувствовал себя подавленным и совершенно разбитым. Но всё-таки там было что-то… что я не могу ни поймать, ни забыть. Ощущение — тень ощущения. Самая малость. — Ты точно уверен, что ты… не цепляешься за что-то, во что так веришь? Но, только спросив, Гермиона уже догадалась; и Гарри заверил её, закивав. — То есть несмотря на то, что твой Снейп вот настолько невыносим… — О, я продолжу, Рон, не сомневайся. Его планы мне неизвестны, но всё же, пока он здесь… — Мы, Гарри, — мигом поправила Гермиона, и тон её не допускал никаких возражений. — Поскольку, во-первых, речь о твоём счастье… — Пускай оно и заключается в старой уродливой летучей мыши… Вот чем тебе Джинни не пара… — А во-вторых, мне теперь, знаете ли, и самой интересно, откуда такой необычный эффект восприятия, — за «летучую мышь» между делом она пнула Рона в плечо. Он в ответ повалил её на бок, они рассмеялись, сойдясь вдвоём в этой шутливой борьбе; Рон смотрел на неё с теплотой, позволяя брать себя в захват, а затем вырываясь и снова сжимая её в кольце рук. Гарри, глядя на них, вновь почувствовал что-то туманно знакомое. Что-то терялось в тумане, слегка открываясь, но тая невидимой дымкой, как только он пробовал подойти ближе. Дав друзьям немного уединения (хоть сейчас они, кажется, и сами видели только друг друга), Гарри безмолвно смотрел вперёд, и сквозь этот туман можно было почти уловить что-то… что-то единственно значимое.