К Огигии (заморожено)

      Ноги отнимались. Во рту воды не было уже около пяти часов: почти всë выпил брат. Баобэя било в лихорадке, он весь покрылся испариной и трясся у матери на руках. Матушка тоже была плоха. Лето выдалось очень жарким, а она всегда плохо переносила сильную жару.       Есть было нечего уже второй день, ещё с того момента, как они вышли из деревеньки, где их накормила какая-то сердобольная старушечка.       Мышцы почти горели от напряжения, и единственным, что заставляло идти вперëд, была рука матери.       Бледная, с полупрозрачной кожей, сквозь которую проступали синеватые вены. Хэй Чжу казалось, что всë его естество сосредоточилось в этой ладони и в свисающей косичке братца. Зелёненькая косичка баобэя качалась на мамином плече из стороны в сторону, как маятник. Один из тех, что коллекционировал Дядюшка Фэн.       Дядюшку Фэна никто не видел уже почти два года, он тоже сильно болел, кажется, так же, как матушка и брат. — Город видно, — в голосе матери было столько непонятной надежды, словно в этом городе они могли бы быть счастливы. Сам Хэй Чжу ничего подобного не чувствовал. Они кочевали сколько он себя помнил. Тëтушка говорила, что так было заведено давным-давно. Их род кочевал сотни лет. Он честно не понимал, отчего матери взбрело в голову где-то осесть. Да и Ли Юэ не казалось ему приятным местом. Куда лучше было бы остаться в Сумеру. Там всегда было влажно и тепло.       Мама почти бежала к черте города. Ноги болели жутко, и казалось, что она сейчас оторвёт ему руку — так сильно она спешила к зеленым покатым крышам. Остановилась она лишь около моста, привалившись к каменной кладке забора или фундамента — Хэй Чжу не понимал, что это было, в Порт-Ормосе он ни разу не видел ничего такого.       Мама устроилась поудобнее, располагая баобэя у себя на руках. Она была совсем бледна, и по тому, как скривилось от боли и усталости её красивое лицо, он понял, что у неё нет сил сделать ещё хоть шаг. Он чувствовал себя отвратительно. Хэй Чжу побрёл в сторону города: нужно было понять, где они могли бы остановиться хотя бы на первое время — мама не брала с собой моры, когда они собирались, вся она была у отца. А отец…       Хэй Чжу не хотел об этом думать.       Время было раннее, и он очень надеялся, что, так же как и дома, здесь в подобные часы никого не бывает. Он очень не хотел никого увидеть.       К главной площади, к которой вел мост, широкой и красивой, идти не было никакого смысла. В таких местах всегда было либо слишком дорого арендовать жильё, либо и вовсе бесполезно: обычно такие районы всегда были любимы местными жителями, не готовыми отдавать жилье под аренду.       И справедливости ради, Хэй Чжу сомневался, что выглядел прилично, чтобы встречаться с незнакомцами.       У них было всего лишь около получаса на сборы, когда им пришлось уйти.       Он побежал вниз, к пристани: в Порт-Ормосе недалеко от доков всегда были складские помещения, куда им запрещалось ходить, но он чувствовал, что сейчас мама была бы рада чему угодно, лишь бы не оставаться под открытым небом. В доках тоже не оказалось ничего. Вероятно, здесь, в Ли Юэ, дожди не были такой большой проблемой, потому что там с товаром, оставленным под открытым небом, как говорил отец, можно было попрощаться. Тут же коробки лежали, лишь прикрытые плотной брезентовой тканью.       Пришла пора возвращаться, оставлять брата и мать в одиночестве было нельзя, он и так их подвёл.       Справа, там, где располагались рабочие кварталы, ничего интересного заметно не было. Только противный, забирающийся в ноздри, запах прелых листьев и рыбы. Морем здесь почти не пахло.       Он повернул голову влево и, не помня себя от внезапной радости, во все глаза уставился на покосившуюся, но всё ещё упрямо стоящую хижину, расположившуюся чуть левее милых новых-новых домиков. Нужно было проверить.

***

Ограды не было, да и домик выглядел не так хорошо, как казалось издалека, но скрипучая дверь, крепкие стены и крыша выглядели как благословение. Он даже подумал, что нужно в молитве поблагодарить Гео Архонта, ниспославшего на их семью такую благодать. После произошедшего это выглядело как настоящее чудо. Дом действительно оказался пуст. В углу лачуги стояла незастеленная кровать и, чёрт возьми, он никогда не думал, что будет так сильно радоваться обычной кровати. С прогнившими бамбуковыми досками основания, поломанной спинкой, но это была кровать.       От того места, где он оставил мать с братом, сюда идти всего тридцать метров, не больше, но путь нужно было преодолеть. Сначала нужно было дойти до них, и Хэй Чжу не знал, как это сделать, сейчас, когда он смог наконец сесть, он понял, насколько ему было плохо в действительности. Ноги были стерты в кровь, пальцев он не чувствовал, онемение, странное и неприятное, распространилось до самых колен. Желание двигаться уходило как песок сквозь пальцы, но брату было хуже. И маме было хуже. А значит, нужно было идти дальше.       Шаг за шагом он продвигался вперёд, лелея надежду на то, что мама сможет дойти сама, и они все вместе доберутся сюда за один раз. Но червячок сомнений уже подтачивал его уверенность.

***

      Мама лежала чуть ли ни ничком, брат полулежа сидел рядом, тяжело привалившись к ней. Он был бледен, и губы его посинели так сильно, как синели, бывало, когда у него из носа начинала идти кровь.       Его нога совсем распухла, и огромный черный-черный синяк наливался в районе правого колена. Он дышал прерывисто. Хэй Чжу взвалил брата на спину. Мать пришлось оставить, да и её в любом случае предстояло будить: он просто не смог бы её дотащить. Баобэй не был особенно тяжелым, по крайней мере, так казалось первые несколько метров, но он вис на шее каменным грузом, и его приходилось постоянно подсаживать выше: нельзя было позволить ему поцарапаться. Согнутая в колене нога, должно быть, ужасно болела: она была горячей, а сам баобэй во сне тихо скулил от боли. Ткань в районе плеча была уже мокрой.       Брат спал крепко, но поверхностно, как будто не способный вырваться из того кошмара, в котором он находился сейчас. Хэй Чжу надеялся лишь на то, что гэгэ снилась не Та сцена.       До домика оставалось уже не больше пятнадцати метров, но это была лишь половина пути, а ноги, уже совсем натруженные, отказывались двигаться. Лодыжка Бай Чжу выскользнула из рук и со страшным булькающим звуком проехалась по земле. Всë тело Хэй Чжу задеревенело. Он подхватил ногу под колено и с новой силой помчался наверх, по пологому холму, прямо к дому.       Раз-два-три.       Шаг-шаг-шаг       Дверь впереди. Перехватить брата. Открыть дверь. Вбежать внутрь.       Брат лежал на узенькой койке, выгнув шею из-за того, насколько сильно промялась от времени кровать.       Лежал тихо, и о том, что он жив, говорило лишь едва уловимое дыхание.

***

      Мама всë ещё лежала на земле.       Болезненно тихая, у Хэй Чжу внутри поднималась чëрная туча какого-то мерзкого ощущения от осознания, что он посмел оставить еë одну. От понимания того, что ни один человек, проходивший мимо, даже не подумал помочь ей, жгучая ненависть к этому городу, к этим людям, погребала его под собой.       Первым делом он кинулся к сумке, которая висела на еë поясе: туда она положила лекарства, прихваченные из Сумеру. Ампула с лекарством должна была быть там. Шнуровка, туго завязанная, плохо поддавалась.       Он старался не думать о том странном влажном пятне, расплывающемся по дну сумки.       Руки тряслись.       Мама, мама, лежала тихая, неподвижная, а казалось, что только неделю назад она смеялась и улыбалась так, как никто улыбаться не умел.       Шприца не было.       И ампулы тоже не было.       Было только ломанное стеклянное крошево, и такое же крошево где-то на месте сердца.       Хэй Чжу привязал сумку к поясу и подхватил мать за под мышки.       Она была очень тяжелая, и ноги еë, волочащиеся по земле, замедляли движение, но поднять еë, высокую, было невозможно.       Метр       Два       Три       Пять       Семь       Десять       Она закашлялась, давясь чём-то в глубине грудной клетки.       Пятнадцать       Больно       Больно       Больно       Двадцать       Дом видно       Хэй Чжу казалось, что он не сможет заговорить больше никогда, так сильно от напряжения свело связки. Слëзы текли из-под полузакрытых век, но звука не было. Только лëгкий шелест.       Двадцать пять       До порога. Только бы дотянуть до порога.       Двадцать шесть.       Он положил маму на землю и открыл дверь. Метнулся обратно. Подхватил еë снова.

***

      Маму он уложил на пол, рядом с братом, а сам забился в угол. Оттуда не хотелось вылезать. Он повернулся к стене, лишь бы не смотреть. Лишь бы не смотреть.

***

      Он не знал, сколько проспал, но мать с братом всë ещё спали. На улице небо уже окрашивалось красным закатом.       Было всë ещё больно.       Но нужно было найти поесть, хоть что-то. И лекарство. Нужно было найти лекарство для матери. Город был полон шума и каких-то странных, терпких запахов, которых с утра заметно не было.       Мимо пробежал мальчишка, расхохотавшись от счастья. Где-то справа прогрохотала тележка.       Чьи-то шаги сзади заставили обернуться: — Мальчик, тебе помочь?       Женщина. Это была женщина. Молодая, с очень красивым голосом. — Я ищу аптеку, не подскажете, где она? — Аптеки в городе нет, милый, но если выйти на главную улицу, во втором подъезде справа, на втором этаже, ты найдешь господина Му, он держит маленький аптекарский огород и продаëт лекарственные травы. — Спасибо, госпожа… — Лин, милый. — Спасибо, госпожа Лин.

***

      Бусины в дверном проёме переливались какими-то высокими нотами, хрустящими и упругими. Комната была пустой, дыхания или движения было не слышно. Только медленно дрейфующий свет откуда-то из-под потолка оставлял отпечатки на веках.       Хэй Чжу подошёл к прилавку и стал рассматривать странные мешочки и скляночки, расставленные в странном порядке. Одна склянка стояла биркой к складу: в ней блистал золотистый порошок, сверкающий как лотосы рядом с Сумеру.       Хэй Чжу уже потянулся еë поправить, как услышал тихое покашливание за спиной: — Здравствуйте, молодой человек. — сказал представительный пожилой мужчина. — Чем могу помочь? — Я-я, я хотел узнать могу ли я получить сто миллилитров экстракта грибов руккхашавы в долг… Я верну деньги, но мы с матерью и братом только вчера прибыли из Сумеру, и у мамы закончилось лекарство, — он продолжал бубнить себе под нос, совсем потерявшись под взглядом старика. — Постой, мальчик, ты слеп?