Душные

Наконец-то осень. Треклятая жара только мешала Питу разумно мыслить. Клетчатая ветровка поверх однотонной футболки, спортивки свободного кроя, удобные «Вэнсы». В целом, довольно сносно. Если прибавить к этому живительный флэт-уайт в безвкусно разодетом стаканчике из ближайшей к универу кофейни — так вообще полный комплект. Тепло, бодряще, в эйр-подсах надрывает связки Адель: жить можно. Питер, если честно, и под дулом пистолета не вспомнил бы своего первого впечатления от встречи с доком. Ну, профессор и профессор психологических наук, весь такой из себя дофига умный и прошаренный, в стильненьком пиджаке и по линейке выбритой бородке. «Доктор Старк» — гласит металлический бейдж слева на груди, у всех здешних преподов такие есть. Видите ли, факультет искусств яро нуждается в осознанных, духовных людях. Посещение свободное, ссылка добровольная, но чёрта с два — Питер соврёт, если скажет, что Старк не умеет преподносить информацию так, чтобы даже отбитые иллюстраторы или архитекторы не пускали слюни на его полные настоящести лонгриды. Он, безусловно, крут. По скромному мнению Питера, внушительную часть студентов можно описать так: раздолбанные изнутри и романтизирующие весь этот пиздец снаружи. Ну, кому не покорит сердце юноша с небрежно уложенной чёлкой и в чёрной кожанке, пишущий драматические театральные сцены? Как можно пройти мимо татуированной девицы в балетной пачке и массивных ботинках, подпирающей спиной новенький мольберт на случай, если вдохновение перенести осенний вайб на лист бумаги настигнет в самый неподходящий момент? Во всеоружии (и с десятком оттенков терракотового) каждый момент становится подходящим автоматически. За каждым творцом своя история. У каждого своя трагедия, своя боль. Питер знает по именам людей, которые в этих стенах творят искусство из большой любви и радости. Это катастрофически маленький процент, таких почти не бывает. Как он однажды вычитал в «Твиттере»: «Если бы не тревожный тип привязанности, мир никогда не услышал бы неповторимых музыкальных хитов о неразделённой любви». Правда — слишком глубокая рана. Если заниматься классификацией творцов дальше, то Питер разделил бы несчастных на две категории: тех, кто, не смотря на травматический опыт, кое-как работают над собой, а своим творчеством они не заглушают эмоции и боль, а сублимируют эту боль в него. Получается, их творчество становится следствием душевных ран. Наверное, сейчас Питер играет в их команде. Но парой годами ранее… Есть и другие. Те, кто купаются в этой своей чёрной, непрекращающейся боли, кто тонет и тонет, отбирая сами у себя бесценные глотки воздуха. Это их выбор, их история. Их бесконечные стихи в синем блокноте с потрёпанной обложкой, их бесформенные абстракции белым карандашом по угольно-чёрным страницам скетчбука. Питер ставит сотню на то, что в таком состоянии рождаются самые душераздирающие творения. Он знает это не понаслышке. Он и сам там был. Сейчас у Питера на заставке висит арт знакомой художницы из «Инстаграма» с фразой: «Надо духовно расти, иначе пиздец». Да. Абсолютно. Паркер запивает эту мысль последним — уже едва тёплым — глотком кофе. Ампутировать все органы чувств, завладев хрупким душевным спокойствием — тоже его выбор. Здесь и сейчас. В аудитории его встречает мягкий солнечный свет из окна. Питер счастлив этому уютному проявлению осени — пускай будет ветер, дождь и трижды снег, но если солнце вздумает вальяжно бросить на землю горстку рыжих лучей, Питер будет жив. Однозначно. Он мимолётом улыбается сам себе — надо же, какой чудак. Наверное, на лекциях по психологии ему сейчас самое место. Из знакомых пока никого не видно, но Питеру, если честно, насрать. Он давно чувствует себя совершенно комфортно в одиночестве — дома ли, пешком по городу, в кофейне или на занятиях. К тому же, вряд ли сейчас ему понадобится какой-либо собеседник. Доктор Старк проходит на своё рабочее место, а его слушатели слегка привстают, едва ли скрывая улыбки в предвкушении. Док вновь собирает абсолютно все номинации. — Сегодня мы поговорим о внутренних опорах человека. Как вы понимаете это выражение? Сейчас на профессоре чёрная водолазка с высоким воротником, дорогущие — думается Питеру — чуть рваные джинсы в цвет мокрого асфальта, белые, мать его, «Найки», а отшлифован образ совершенно потрясающим оливковым пиджаком. Модник, пиздец. Питер залипает на пиджак пару минут. Кто-то слева от него выдаёт свою версию внутренним опорам. — Мне кажется, это какие-то факторы, регулирующие твоё настроение, твоё — — Мы говорим о внутренних опорах, милая. О том, что можем регулировать непосредственно мы сами. — То, благодаря чему человек чувствует себя полноценным и счастливым. Питер не сразу понимает, что его рот только что выдал пару умных словечек будто бы по инерции. Можно подумать, это не он на прошлой неделе слушал трёхчасовой подкаст про любовь и принятие самого себя. Тони загадочно улыбается. — Отлично сказано, молодой человек. — Питер Паркер, профессор. — Рад тебя видеть здесь, Питер… Можешь ли ты назвать себя полноценным и счастливым человеком? Так забавно. Это Питер ходит на лекции Старка уже третий месяц, может по памяти вспомнить несколько его самых роскошных прикидов, а однажды прокрутил вниз его профиль в «Инст», которым с ним поделилась Джен с потока. «Ты только глянь, какой он секси». Питер тогда закатил глаза, но профиль всё-таки поюзал и утвердительно кивнул на реплику Джен. Мысленно. А сам Тони узнал Питера только что. То есть, фактически, своё существование в стратосфере Старка он начал пару секунд назад, и до этого момента профессор понятия не имел даже, как его зовут. Что ж… — Могу, но не всегда. — Небольшая пауза. Голос Питера твёрдый, но не слишком громкий. Может, слегка холодный, но Паркер предпочитает называть это уверенностью, а не равнодушием. Тони ведёт подбородком вверх, будто бы всерьёз заинтригован. — Но, верно ли я понимаю, Питер, — док обводит взглядом аудиторию, садясь при этом на краешек своего стола, опираясь одной рукой позади себя, а второй активно жестикулируя в воздухе по направлению к Питеру, — что ты имеешь определённые внутренние опоры, которые рано или поздно приводят тебя к этому состоянию? Питер кивает, поджимает губы. — Типа того. — А теперь поделись с нами, Питер, — он нарочно каждый раз повторяет его имя? — Если мой вопрос никак не посягает на твоё душевное равновесие… Какие внутренние опоры есть у тебя? Это очень, очень серьёзный вопрос. — В восемь утра — исключительно порция флэт-уайта, док, — монотонно выдаёт он. Аудитория одобрительно гудит. — Справедливо, — с улыбкой замечает Тони. — Однако, если всё же вернуться к нашим опорам, скажи: что конкретно тебе позволяет ощутить чувство собственной полноценности? В аудитории стоит гробовая тишина. Это какой-то прикол? Питер не планировал сегодня быть настолько в центре внимания. Но — окей. — Мне помогают медитации. Психотерапия. Иногда книжки умные читаю. — Этого мало или уже достаточно? — Творчество тоже весьма терапевтично. Тони совершает очень медленный, одобряющий, можно сказать, импонирующий кивок, а в его глазах мелькает что-то, что Питер не в силах расшифровать. Временно. — Замечательно, Питер. Как давно ты практикуешь медитации, если не секрет? Странно, но это звучит иначе, чем «Как давно ты посещаешь мозгоправа после того, как получил ссаный травмирующий опыт в прошлых деструктивных отношениях?». — Э-э… где-то полгода, наверное, — пожимает плечами Питер. — У меня последний вопрос к тебе, юноша, — вещает Тони. — Как ты пришёл к этим своим… опорам? — Да, Паркер, как?.. — доносится откуда-то сзади голосом, подозрительно похожим на знакомую с направления «Живопись». Ответ на этот вопрос наверняка должен быть длиннее предыдущего. Но Питер отвечает лишь: — Ну, если очень вкратце, то после того, как я пережил самый отвратительный период в своей жизни. Я называю это «смутное время». — То есть ты хочешь сказать, — Тони легонько отталкивается от края стола и начинает медленно приближаться к оппоненту. Ни в коем разе не поступью хищника или врага — а бережно, мягко, будто бы повторяя с каждым шагом одну негласную истину: я тебя понимаю. — Ты хочешь сказать, что обрести внутренние опоры человек способен только после того, как переживёт травмирующий опыт? — Мне очень хотелось бы верить, что это не так, — разводит руками Питер, а его голос начинает жить отдельно от него: он поднимается выше, растёт вширь, пускает корни в самую глубину. — Но, к сожалению, почти всегда сильнейшей мотивацией к личностному росту для человека является боль. И не важно… боль от какого-то конкретного события или просто потому, что он это чувствует. Природа этой боли, как мне кажется, вообще не особо важна. У всех нас болит одинаково. Что ж, хорошо. Это было очень познавательно, Питер. А теперь заканчивай со своими мантрами, не то много пар пытливых глаз точно разорвут тебя в пух и прах с минуты на минуту. Тони стоит практически вплотную к нему, не шевелясь. И вроде бы его лицо посещали вполне дружелюбные выражения всё это время, вот только сейчас его скулы напряжены, а меж бровей показалась россыпь морщинок. Он молчит секунд пять-шесть, а следом как будто отмирает. — Спасибо, что поделился своим опытом, Питер. Надеюсь… мы все надеемся, что сейчас ты в порядке. Да, разумеется. Аудитория вяло аплодирует ему, но он даже доволен собой. И глубоко удивлён реакции профессора. Наверное, тот решил, что он совсем поехал крышей однажды, а теперь готов в монашеском прикиде молиться на берегу океана. Питер кивает. Диалог закончен. Кто-то с соседних рядов начинает дискуссию о том, что если ему в жизни уготовано прийти к тотальному принятию себя и ощущению счастья только после того, как в его жизни случится какой-то глобальный пиздец, то он не особо готов к такому раскладу. Тони просит не воспринимать это знание буквально и в одной-единственной плоскости. Питер улыбается, глядя куда-то в окно, выхватывая вниманием уютный дворик университета, покрытый многослойным пледом из разноцветных листьев. «Иначе ты не поймёшь». После лекции на него нападают несколько философские размышления. Ну, как — нападают, скорее он сам позволяет им вариться в своей голове, по-домашнему бурля под крышечкой. Питер уже не тот неуч и душевный слабак, позволяющий любым навязчивым мыслям раздирать его голову, гнуть прутья стальной клети в его голове — а, ненадолго покидая ее, возвращаться с новыми силами добивать Питера ещё больше. Отнюдь нет, дамы и господа. Он давно не тот уязвимый мальчик, пленник собственной дурной башки. Отчего-то Питеру особенно запомнился финальный взгляд Тони. Понимающий. Симпатизирующий. Верьте или нет — всевидящий. Может, в силу своей профессии, а, может, благодаря своему личному опыту, но доктор Старк однозначно очень хорошо понял Питера. Даже слишком хорошо. Питер вообще не часто встречает на своём пути подобные взгляды. Такие, за которыми обычно следует фраза: — Расскажи мне. Питер отмахивается сам от себя. Он не уверен, что готов однажды поведать кому-то историю появления своих внутренних опор. Величайшее заблуждение — считать, что твоей опорой может быть другой Человек. Никогда не другой Человек. Только ты сам. Сам для себя. Сам по себе. «Одинокий волк типа?» — однажды в шутку уточнила его приятельница с параллельной группы. Ну, как тебе сказать, моя хорошая. Выходя из дома во внешний мир, стоит иметь при себе парочку пуленепробиваемых щитов. Считай, это его личный вибраниум. Кажется, Питер прожил миллион оттенков одиночества. Саморазрушительного, созидательного, всякого. Сейчас он остановился на середине, но чуть ближе ко второй станции, не забывая при этом обращать внимание на всё ещё сочащиеся кое-где раны. Это нормально. Это уже не кровь, скорее — сукровица. Он бережно лижет эти раны — наедине, дома. В уютной и тёплой кровати, выключая мобильник на пару-тройку спокойных часов. Берёт в руки гитару, ласково перебирает её струны в незатейливом мотиве… Открывает незаконченные стихи в «заметках», иногда обнаруживает там что-то действительно сильное. Изучает с каждой стороны, прикидывает, где можно было бы применить кайфовую фразу, которую он услышал пару дней назад, и теперь мог бы слегка ее трансформировать и вписать в свой незаконченный стих. Вот, так классно звучит. Определённо классно. Если это и зовётся здоровым одиночеством, значит, оно ему по силам. Питер более не намерен доверять свою душу людям, которые не поймут. Или которые сперва сделают вид, что поймут, а потом станут главными героями его стихов и песен, ну, нахер их. Сейчас Питер согрет тремя слоями брони, своей личной (обновлённой) версией психологической защиты, а если серьёзно — хуй кто пройдёт его систему внутренней охраны. Отныне и навсегда — это привилегия для избранных. Одним словом — предмет роскоши. Кажется, теперь он знает, откуда у людей берутся проблемы с доверием. Это кажется совершенно поразительным совпадением, но спустя пару дней Питер встречает кое-кого за столом в своей любимой кофейне. Профессор глубоко задумчив, оплетённый белыми проводами наушников, что-то стремительно печатающий на макбуке. Аппарат возвышается на двуногой подставке — наверное, это очень удобно, когда шея не затекает. Хотя, думается Питеру, он сможет как следует побеспокоиться об этом после тридцати. Сначала Питер думает незаметно обогнуть его столик и сделать вид, будто не заметил дока, хоть это не слишком-то вписывается в его регламент манер и вежливости. Однако взгляд Тони отрывается от экрана, будто первая мысль Питера стала осязаемой и легонько ткнула того в затылок. Профессор улыбается, вынимает один наушник. В этот раз он в уютном молочном свитере мелкой вязки. Не подойти сейчас покажется верхом невоспитанности. — Здрасьте, — размазывает Питер, кивая. Последние пары по истории искусств здорово вымотали его сегодня. — Присаживайся, — приглашает Тони за свой стол. Немым жестом он сообщает пальцами в сторону барной стойки: две порции. Хм. — Как твои успехи на занятиях? Питер устало падает на мягкий диван, ветровка ещё более устало скатывается с его плеч. — В целом, неплохо. Мистер Рендалл сегодня отжёг, конечно. — Никого не пощадил? — участливо интересуется тот. Они с Рендаллом знакомы уже пару лет, так что вполне могут сойти за старых добрых приятелей. — У него непростой период сейчас… Возможно, это сказывается на работе. — Но разве работа не должна быть отдельно от личного? — с сомнением косится на Тони Питер. — Никто из нас не робот, Пит…ер. — Эта заминка показалась Питеру забавной. Попытка в приятели? Это что-то новенькое. — Все мы живые люди со своими эмоциями. Не всегда их получается держать в узде. Вот у тебя разве всегда получается? Питер улыбается. — На самом деле, я думаю так же, как и вы. Просто нас всех учат разграничивать работу и личное, а я не понимаю, как можно отделить себя от… себя же. То есть, я могу абстрагироваться. Могу сконцентрироваться на работе. Но если у меня, я не знаю, умер любимый пёс — я точно не смогу быть супер-профессиональным до конца. Где-нибудь по-любому начнёт сбоить. — Это точно, — соглашается Тони. Вау. Так просто. Тем временем за их столик приносят две порции флэт-уайта. Питер практически давится старковским «угощайся». Это безумно приятно, но ещё более он тронут тем, что док запомнил пунктик «флэт-уайт» в категории «мои внутренние опоры». Чёрт. — Спасибо, — Питер делает первый глоток. — А вы чем занимаетесь? — намекает он на раскрытый ноутбук и максимально сконцентрированный вид незадолго до появления Питера. Где-то на пару секунд он мысленно отмечает: от дока потрясающе пахнет. Он понятия не имеет, насколько дорогой его парфюм, но ему решительно кажется, что к аромату из магазина примешано что-то ещё, и это «что-то» явно нигде не купишь. — Я… пишу медитацию. — Вы пишете медитации? — охреневает Питер. — Я пишу медитации, — тает Старк. — Неожиданно? — Блин, это очень круто! — выдаёт Питер, а былая усталость отступает куда-то к бару. — И… на что эта медитация? Давно вы их пишете? Так много вопросов, так мало ответов. Видно, что профессору приятно такое внимание. Поправочка: такой искренний интерес. — Конкретно эта направлена на снижение тревожности. Зажимы в теле в связи с этим, знаешь. — Обалдеть. Это… потрясающе, — признаётся Питер. — Правда. Есть ещё какие-то? — Да, есть ещё парочка, их можно послушать даже… — Тони ищет что-то на своём айфоне, а потом показывает экраном Питеру. — Вот тут есть подкаст о самопомощи, там можно послушать мои медитации. Люди пишут, что помогает. Охренеть. Нет, дважды охренеть. Питер, выпучив глаза, наспех запоминает название подкаста. Ему срочно нужно запить впечатления кофе. — Вы помогаете людям. Реально помогаете, — улыбается Питер. — Это очень круто. Вы крутой. Тони смеётся. Чёрт, ему невероятно приятно. И ведь — удивительное дело! — прямо сейчас Старк, безусловно, крут не столько своими шмотками, девайсами, статностью или уверенным взглядом (на Питера и, вероятно, в будущее), сколько своим вкладом в жизни людей. Он делает людям лучше и не кичится этим. Питер явно под впечатлением. — Я просто думаю иногда, — размышляет он, — где был бы мир, если бы люди пришли к медитации лет хотя бы пятьдесят назад. Наверное, всё было бы по-другому. — Почему ты так думаешь? — Тони закрывает ноутбук, давая понять, что намерен выслушать мнение Питера до последнего слова. Вот, что ещё поражает парня в данный момент. Обычно люди на подобные его реплики равнодушно пожимают плечами. Иногда хмурятся, не говоря ничего в ответ. А тут Питера реально готовы выслушать. Это значит, что он может сказать чуть больше трёх предложений за раз. — Ну… не знаю, может, если бы в людях лет пятьдесят назад было больше осознанности, и действовали бы они из добра и любви, а не от боли и ненависти… тогда мир был бы другим. Был бы лучше. И внезапно замолкает. А что тут ещё скажешь? — Пару дней назад, — аккуратно начал Тони, — ты сказал, что по большей части именно из большой боли человек может прийти в… назовём это «осознанную версию себя». Так? — «Лучшую версию себя», ага, — саркастично улыбается Питер, показывая в воздухе кавычки. Он всех этих дофига духовных определений наслушался от разных псевдокоучей в сети. — Выходит, чтобы мир стал, как ты говоришь, другим и лучшим, сперва всё-таки нужно пройти этот этап ненависти и боли? Без него никуда? — Я не знаю, может, человек ещё не достиг такого уровня мышления, при котором цель бы реально оправдывала средства. А все эти войны, бойни, всё это зло — это не выход. — А как бы ты понял, что такое добро, если бы не зло? Питер не рассуждал об этом в таком ключе. Хм. — Типа без чёрного не понять, что значит белое? — Типа, — тепло улыбается Тони. — Опять же, — его лицо вновь принимает серьёзный, максимально вовлечённый в беседу вид, — это не прописная истина, так думаю я, ну и ещё несколько тысяч таких же отбитых, как я. Питер смеётся. — Если вам классно быть отбитым в своём собственном мире — почему нет? — Питер расслаблен. Он давно опустился на спинку дивана, а горячий кофе сладко согревает его косточки. — Абсолютно с тобой согласен, Питер. «Позвольте другим быть другими», да? — Кто… Кто это сказал? — пацан пытается вспомнить, где он уже слышал эту фразу. — Может быть, я, — отвечает Тони. Питер кивает. Он однозначно ещё изучит вдоль и поперёк этот удивительный диалог. Вот, что его согревает в образе дока. То, как твёрдо он держится на ногах во времена бесконечного хаоса вокруг. Будто бы айсберг посреди океана, которому глубоко плевать, какой высоты волны омывают его грани. Питер только учится этому. А Тони уже, кажется, познал дзен на этой почве. — Ты живёшь где-то недалеко? — уточняет Тони. — Да, пешком минут двадцать. Люблю ходить. — Любишь подумать? — И это тоже. Даже не знаю, что делаю чаще, пока иду: размышляю о чём-то или пишу что-нибудь… типа… рассказ или стих. — Ты пишешь рассказы и стихи? — искренне удивляется Тони. Уф, кажется, они оба сегодня узнают друг о друге много нового. — Пишу иногда, — слегка даёт заднюю Питер. Его «иногда» измеряется в «трижды в день, в выходные — и того чаще». — Видишь, ты тоже, несомненно, крут, — подмечает Тони, и они оба смеются. — Публикуешься где-нибудь? — Э-эм… Да не то что бы публикуюсь. Просто выкладываю на всяких писательских ресурсах, — пожимает плечами. Скромник, как же. — Есть небольшая аудитория, говорят, что мои стихи помогают пережить какие-то сложные моменты. Ну, знаете. Тони многозначительно кивает. Он знает. — Должно быть, для людей твоё творчество тоже терапевтично? В определённом смысле. — Не знаю, не думал об этом сильно глубоко. Ну, нравится — круто. Не нравится — как-то не сильно сталкивался с хейтом. Я как рассуждаю: если хотя бы одного человека моя писанина чем-то зацепила — это лайк в карму. Если вдруг чем-то, извините, помогла — то двойной лайк. Жирный такой, — разгоняется Питер. — Типа я не только себе своим детищем помог, выплеснув туда эмоции, но и как-то облегчил эти эмоции другому. Или просто дал понять: да, чувак, сейчас ты в полной жопе, но я тебя понимаю, и я уверяю тебя — всё наладится. Дерьмо же, оно не навсегда. Для меня это круто. Плевать, что он употребил несоответствующее слово в диалоге с преподавателем. У Питера стойкое ощущение, будто Тони это вообще не смущает — более того, пацан ловит себя на мысли: прямо сейчас его внимательно слушают и, что важно, слышат. А это большая удача. Редкий зверь. — Так ты тоже веришь в карму? Дыши глубже, Питер, просто дыши глубже. - Ничего необычного, просто следующим вечером Тони предлагает Питеру поехать в одно «очень атмосферное место» помедитировать на природе. Питер лёгок на подъём, его совершенно не смущает оперативность их общения, и поэтому он запросто соглашается. Они встречаются после занятий Питера на университетской парковке, и Тони садит его в свой иссиня-чёрный автомобиль с молочным салоном, в котором приятно пахнет ванилью. Тачка, бесспорно, очень крутая — такое заключение сделал Питер, не понимая в тачках, в общем-то, нихрена. — Заедем по пути в «Max»? Тони возвращается из кофейни с двумя картонными стаканчиками в крепкой подставке и крафтовым пакетом с какой-то выпечкой — запах оттуда доносится нереальный. — Нагуляем аппетит — пригодится, — поясняет тот. Питер одобрительно кивает. Они оба сегодня на спортивном, а на заднем сидении наготове мягкий клетчатый плед и пара бутылок воды. На фоне играет какая-то гитарная баллада с мягким голосом вокалиста. Они покидают черту города и теперь едут вверх по трассе — виды отсюда открываются, прямо скажем, сумасшедшие. — На природе бываешь? — интересуется Тони. — Редко, — пожимает плечами тот. — Хотя я обожаю свежий воздух. Часто гуляю по вечерам. — А я, в общем-то, — слегка загадочно начинает Тони, — люблю выбираться на природу — определённые объекты или просто куда-нибудь на удачную лесную опушку — побыть в тишине и одиночестве, послушать звуки леса. Знаешь, эти причуды, когда тебе за сорок. Док забавный. Он часто шутит, а уровень его самоиронии просто зашкаливает. Но то, как он подсмеивается над собой — по-доброму, по любви, без всяких дурных подтекстов — покоряет Питера. То, насколько Тони всегда собран, насколько он доволен тем, что имеет в данный момент. Это чистая случайность или плод тяжёлых, многолетних стараний? Питер прекрасно знает ответ на этот вопрос. — Док, почему вы выбрали свою профессию? — Это она меня выбрала, — улыбается Тони пустой дороге. — С самого детства я помню ощущение, когда мне нравилось ковыряться в чьей-то голове. Причём мне реально было интересно по-настоящему помочь человеку разложить его беспорядочные мысли по полочкам. Так я узнал о том, что есть такие люди, психологами зовутся. Правда… — он отхлебнул из своего стаканчика, — в то время, когда я учился, эта профессия была немного недооценена. Пришлось совмещать её с подработками всякими. Официант, менеджер по продажам, бармен… Где меня только судьба не таскала. И улыбается. Обычно эту фразу говорят с грустью, или ненавистью, обидой или сожалением, а он — улыбается. — А ты как пришёл к тому, чем сейчас занимаешься? Питер вновь удивляется, хотя не знает, должен ли. Обычно люди говорят только про себя. Говорят много, эмоционально, живо. Им очень нравится, когда им задают много вопросов о них самих. Больше, ещё больше вопросов. Так, чтобы не было времени узнать, что думает Питер на этот счёт. Он даже запомнил одну цепкую фразу: если хочешь понравиться человеку, начни говорить с ним о нём. В жизни этот приём работает на 10 из 10. И вот Тони вновь интересуется жизнью Питера. Он делает это из вежливости или ему и впрямь интересно? — Мне всегда нравилось рисовать, а когда я понял, что этим можно ещё и здорово зарабатывать, пригляделся к графическому дизайну, почему нет. Пару раз приходилось делать логотипы и меню на заказ… В общем, это жутко мне интересно, причём я люблю и снимать, и концепт разрабатывать, и реализовывать сам дизайн. — В обществе Тони вот так просто рассуждать о том, что тебе нравится, легко и комфортно. Что самое любопытное, он не перебивает Питера. Он реально терпеливо ждёт, когда тот закончит. А иногда, будто ощущая, что Питеру ещё есть, что сказать, даёт ему пару лишних секунд на подумать. Это невероятно ценно. Как говорится, контрольный в голову. А ещё Питер узнал, что при рассуждениях ему, оказывается, нравится активно жестикулировать. До диалогов с Тони он так-то вообще считал себя «больше слушателем». Ничерта подобного. Теперь его не заткнёшь. Дорога до места назначения, проведённая в разговорах, как-то слишком быстро заканчивается. Иногда Питер думает: а не много ли он говорит? — О чём задумался? — звучит со стороны, и Питер, конечно же, просто в шоке. Другой человек поинтересовался, о чём он думает? Он что, какая-то шутка? — Да так, — отмахивается Питер, не зная, что сказать. Он слегка обескуражен уровнем общения, который задаёт им Тони. Это великолепно. Питер ощущает себя здесь и сейчас до одури полноценным, настоящим. Своим в доску. Они идут по лесной опушке, ласковый ветер треплет им волосы, клетчатый плед прячется у Тони в подмышке. И как-то прям легко. Хорошо. Уютно. Вообще без стеснений. Пофиг, что они ведут диалог третий день в своей жизни. Это получается совершенно естественно, без напрягов. Питер не устаёт поражаться таким простым вещам. Они доходят до великолепного живописного места, где деревья, укрытые осенью, возвышаются над головой, точно арка, а на земле они создают будто бы маленький домашний уголок — так, что расстелить здесь плед, усесться на него и вдыхать те самые запахи леса, закрыв глаза и медитируя вдали от всех, кажется единственным верным решением. Питер, прямо скажем, в восторге. — Тут обалденно, — обозначает он. О, Тони знает. Наверное, со стороны они кажутся членами какой-то совершенно отбитой секты, но никого приносить в жертву посреди леса они не собираются, честное слово. — Док, а вы себя могли бы назвать полноценным и счастливым человеком? Тони улыбается. — Давай так: человек, который приехал со мной в лес помедитировать на бабушкином пледе, однозначно может обращаться ко мне на «ты». — Договорились, — кивает Питер. Это тоже ему даётся абсолютно легко. — Ты знаешь, я думаю, мог бы, — задумчиво отвечает док, глядя в пространство перед собой. — Было бы грешно заниматься психологией, иметь несколько степеней, писать медитации и при этом не ощущать душевного равновесия, как считаешь? — Он закрывает глаза, шумно вдыхает лесной воздух. — Но ведь психологи тоже люди, — тихонько подмечает Питер. — У вас в жизни тоже бывают боль, обиды и всё такое. — Несомненно, — подтверждает Тони. — Но ты слышал что-нибудь об экологичном проживании своих эмоций? — Расскажите. То есть, расскажи, пожалуйста. Тот открывает глаза. — Смотри. Любая негативная эмоция — это энергия. И когда мы ощущаем боль, ненависть или любую другую негативную эмоцию, невольно мы пытаемся куда-то её деть. Например, позвонить лучшему другу и вывалить на него свои переживания. Предположим, я так и сделал. Но я прекрасно знаю, что рано или поздно — например, через неделю — я приду в норму, разберусь со своей проблемой и расстанусь со своими переживаниями, а мой друг — останется с ними. Получается, я запустил эту цепочку. Потому что мой друг останется в том самом состоянии, которое я ему передал, будучи не в ладах с собой. Понимаешь? Питер медленно, очень медленно кивает. — И суть в том, чтобы прожить эти свои эмоции экологично. То есть: я беру эту свою энергию и проживаю её наедине с собой, не выбрасывая её во внешний мир. Но чтобы мне самому не сойти с ума наедине с ней, мне нужно её куда-то деть. Проще говоря — направить во что-то. Но без вреда для остального мира. Я могу полупить боксёрскую грушу. Или могу провести весь день, закидываясь чипсами наедине с любимым сериалом. Не важно, какое это будет занятие, важен сам факт: я проживаю свою эмоцию сам с собой, любым удобным для меня способом без вреда для других. Смекаешь? — Угу, — подплавляется Питер. — И последнее, но самое важное. После того, как ты покричал в подушку или побил грушу, стоит эту энергию сублимировать во что-то. Возьмём твоё творчество. Вероятней всего, одно из своих самых, на твой взгляд, западающих в душу стихотворений ты написал, будучи на сильных эмоциях. Я, например, пишу медитации. Могу смастерить какую-нибудь безделушку для дома из дерева или слепить глиняный кувшин. Важно переложить свою эмоцию во что-то. И вот тебе, пожалуйста: ты и от негатива своего избавился, и создал что-то хорошее. Для себя ли, для других, неважно. Как тебе такая теория? — Охренеть, — заключает Питер. — Это реально имеет место быть… — Ещё как, — утвердительно кивает Тони. — Это, конечно, не я придумал, но я сейчас так живу. Это — одна из моих внутренних опор. Питер, наверное, растягивает рот в немом восхищении. — Но кувшины я и правда сам леплю. Питер смеётся. - Осень в этом году с барского плеча радует город тёплыми деньками. Питер любит солнце — любит не так, как природное явление или космический объект. Любит, как один из необходимых элементов в его жизни. Тепло, которое излучает солнце, греет не просто его макушку или запястья, когда он подворачивает рукава толстовки, чтобы покидать мяч на площадке с другими студентами. Солнце греет его сердце. Оно будто бы питает его, заряжает. А ещё с солнечным теплом не связано никаких дурных воспоминаний. Для Питера это тоже важно. Если подумать, с ними у него связаны вообще все времена года. Как он, блять, в таких условиях выживает? Солнце отдельно от всех. Оно — его друг. Думается, один из самых лучших. В один из таких по-настоящему согретых солнцем дней Питер шагает по небольшому университетскому скверу: ничего особенного — горстка каменных скамеек, посаженные тут и там дубы и клёны, отличная природная панорама. И «Старбакс» через пешеходник. Обычно тут хватает зевак, но в послеобеденные часы, когда основная масса студентов усиленно учится, здорово прийти сюда на пару часов насладиться малолюдным одиночеством. На Питере серый свитшот, свободные джинсы, а голову покрывает шапочка-бини пудрового цвета. Ему бы в руки ещё пару щеночков, и обложка «Forbs» готова без лишних заморочек. Со стороны можно подумать, что мальчик всегда один и у него нет друзей. Это совершенно искажённая информация. У Питера есть замечательные друзья, с которыми он дружит по семь-десять лет, просто они остались в его родном городе. А некоторые, создав семью, уехали дальше самого Питера. В общем, теперь Питера можно назвать абсолютным чемпионом по общению с друзьями через интернет. Они у него, правда, самые лучшие. Но очень далёкие. А учась здесь, как-то ему не довелось обзавестись друзьями. Что такое вообще поиск друзей после двадцати двух? Сплошное разочарование. Так что уж лучше он посидит тут один, попрактикуется в какой-нибудь малознакомой ему технике (недаром он прихватил с собой потрёпанный скетчбук), а не потратит свой словесный ресурс на пустые разговоры с людьми, которые ему не интересны. Он выбирает самый толстый и уютный ствол, чтобы упасть рядом и ненадолго уйти в творческий астрал. Однако у соседнего дерева он тут же замечает знакомую фигуру. Фигура вновь сосредоточена на своём писательстве за ноутбуком, а проводные наушники так и кричат случайному наблюдателю: не трогайте меня, умоляю. Сегодня Тони на максимально домашнем: мягкий полуспортивный костюм кирпичного оттенка, серая кепка. Ну и «Найки», куда же без них. Он не сразу замечает Питера. А как только видит, поднимает руку вверх в знак приветствия, следом указывает на место рядом с собой. Наушники не вынимает, а принимается за свою работу снова. Питера это вполне устраивает. Он садится на тёплый покров из листьев, кладёт на колени скетчбук, достаёт дорожный набор пастельных карандашей. Он обожает такие скромные, незатейливые оттенки. Между ним и Тони разместился бы ещё один человек, но Питер всё равно позволяет пару раз заглянуть в его ноут. Там реально много букв, кое-где видны опечатки — кажется, Тони и впрямь в потоке. Он не станет ему мешать, лишь займётся своим делом. Этот немой диалог пришёлся ему как нельзя кстати сейчас. Он достаёт карандаши цвет за цветом: лимонный, янтарный, коралловый, тыквенный, персиковый, гуммигут, охра, медь. Бронза. Оранжево-розовый вообще его фаворит. От такой палитры радуется не то, что глаз — душа. Вот почему он так любит осень. За краски, цвета и оттенки. Питер вообще не соображает, что он хочет изобразить — просто начинает с каких-то беспорядочных линий и силуэтов, издали напоминающих осенние листья. На фоне легонько отбивают ритм пальцы Тони по клавиатуре. Где-то вдали иногда подвывают птицы, но подвывают красиво. Шуршащая листва и изредка пробегающая поодаль белка со своим гостинцем — самая красивая музыка на сейчас. Питер обожает это. Когда все его органы чувств направлены на один-единственный лист бумаги, главную задумку. Эти цвета, эти линии, это тепло, бурлящее внутри. Он пока не решил, что же всё-таки любит больше — свои художества или писательства, но однажды подумал, что любить и то, и другое одинаково сильно ему никто не запрещает. Надо же, как здорово получается. Кажется, это силуэт девушки — длинные ресницы, веснушки на носу и по щекам, рыжая чёлка. А вся её кожа — сплошная осень. Все те оттенки, что Питер старательно выуживал из своего дорожного волшебного сундучка. Никто не знает, сколько они просидели так — каждый в своём астрале. Но когда Питер позволяет случиться финальному штриху, а следом решает проверить, как там обстоят дела у соседа, внезапно сталкивается с парой любопытных карих глаз. — Ого, — только и может сказать Тони. — Твоё «ого» тоже довольно внушительно, — улыбается Питер, указывая взглядом на экран ноутбука. — Да, извини. Иногда я не поспеваю за собственными мыслями, и отвлечь своё внимание на внешний мир значит потерять связь с этим, ну, знаешь. Неуловимым в тебе. — Знаю, — кивает Питер. Очень многое из того, что говорит Тони, он знает не понаслышке. Это должно радовать или пугать? Чёрт его знает. Прямо сейчас Тони просит рассмотреть его рисунок поближе. Пальцы у него аккуратные, мягкие. Ресницы поразительно длинные, много мелких морщинок у глаз. Чуть отросшая щетина, но совсем не критично. Питеру ещё не удавалось рассмотреть Тони настолько близко, неторопливо. Если можно было бы назвать черты лица человека уютными, Питер так бы и сделал. Потому что вот, что он ощущал рядом с ним: уют. И то, когда ты на своём месте. — Выходит, это осень? — наконец, подаёт голос Тони. И взгляд его, теперь направленный на Питера, сквозит чем-то, похожим на восхищение. — Ты только что, сидя со мной под дубом, за какие-то двадцать минут, нарисовал осень? — Типа того, — хихикает Питер, пожимая плечами и смущаясь, но в то же время с огромной радостью принимая свои бурные аплодисменты. — Просто вдохновение нашло внезапно. Вот это неуловимое… в тебе. И прямо сейчас происходит нечто неуловимое между ними. — Не знаю, как ты, а я умираю с голоду. Как относишься к мексиканской кухне? Они вновь садятся в машину Тони, и он предлагает Питеру побыть ди-джеем. Сперва тот немного теряется, а потом включает последние обновления в своём плей-листе — Paramore, Tove Lo, London Grammar. Самые атмосферные треки питеровской осени прямо по курсу. Тони, слыша знакомые мотивы, делает так: — Юху-у-у-у! Иногда Питеру кажется, что Тони — никакой не профессор и не взрослый дядя с ипотекой и, вероятно, парой-тройкой детей от двух бывших жён. Чаще всего он — семнадцатилетний юнец, получающий от жизни — от даже самых пустячных её проявлений — кайф. Вот они едут до заправки, а в машине играет классное музло, и это — кайф. Меняет спущенное колесо, а между делом протягивает молчаливой работнице с обезумевшими глазами свою визитку: психологическая помощь бесплатно. «Ты всё выдержишь». Девчушка улыбается. Со сдачи Тони покупает для неё шоколадку. И это — тоже своего рода кайф. Они запасаются несколькими видами тако и напитками, а потом идут в ближайший парк, дразнить тамошних белок. На улице распогодилось, солнце почти припекает, и это — один из самых тёплых дней за последнюю вечность для Питера. Не только снаружи. Тако очень достойные. Они говорят про университет, мельком задевают систему образования, потом плавно (и весьма ожидаемо) скатываются в психотерапию, иногда касаются темы бога. Каждый из них, чувствуя, что разговор перестаёт быть комфортным для одного из двух, непременно его заканчивает либо направляет в другую сторону. Мягко, бережно, почти незаметно. Честно, Питер тает. Он очень редко встречает эмпатов в своей жизни, ещё реже — людей, которые вполне могут претендовать на звание «осознанный» и «духовно воспитанный». Ему с Тони очень хорошо. В какой-то момент у Питера натурально сжимается сердце, и он глядит на дока взглядом замученного щенка. — Ты в порядке? — как бы между делом интересуется мужчина. Питер медленно проглатывает кусочек тако, запивает своё неожиданно плохое поведение водой. — Да, просто. Иногда накатывает, знаешь. Флешбэки и всё такое, — Питер глядит перед собой, не в силах вынести сосредоточенный и безумно участливый взгляд Тони на себе. — Да, конечно. Это… с того самого времени? — Смутного, ага, — с грустной улыбкой признаётся Питер. — Если хочешь, можем поговорить об этом. Если нет — можем помолчать. Питер кусает губы, смотрит на Тони внимательно. — Даже не знаю. Это так странно… Меня об этом никогда толком и не спрашивали. — Иногда очень помогает обряд проговаривания своих переживаний. Имей в виду, — мягко улыбается Тони. — Да, ты знаешь, это всё вроде бы давно пережито, просто отпускать по-настоящему начало лишь недавно, и я… Боюсь разрушить это хрупкое равновесие, понимаешь? — Ещё как. — Просто, наверное, грязь со дна лучше не поднимать. Я и так слишком долго в этом барахтался. — Скажу тебе по очень большому секрету, — признаётся Тони. — В нашу самую первую встречу я подумал, что внутри этот мальчик, наверное, очень сломлен. Но пообщавшись с тобой и видя тебя сейчас, я понял: ты — сильнее многих, Питер. Ты стал таким благодаря исключительно себе. Так что ты невероятно сильный духом, пацан. Никогда не забывай об этом. Особенно когда флешбэчит так, что думаешь, будто бы сделал десять шагов назад. Это не так. Твоя сила — вот здесь. Он касается пальцем его солнечного сплетения — легонько, но уверенно. — Что бы ни случилось, у тебя всегда есть ты. Питер чувствует облегчение. Чувствует, как оно медленно стекает крошечной каплей по его щеке. Беззвучно и обжигающе. Но ему совсем не стыдно за свою слабость. Просто он знает, что в этой слабости — его сила. Тони аккуратно прижимает его к себе. Ласково, боясь спугнуть, но надёжно давая понять — он рядом, он его понимает. Он здесь, чтобы сказать: Питер — не один. — Спасибо тебе, — шепчет куда-то в плечо Тони маленький, но такой большой Питер Паркер. — Это очень ценно для меня. — Обращайся, пацан, — отвечает Тони. — Всё будет хорошо. Удивительно, как вдумчиво он читает Питера. Как между ними сейчас нет ни грамма неловкости. В последний раз Питер ощущал подобное с… Человеком, чьё имя желательно не называть. Только тогда Питером правило слепое обожание, желание быть не частью жизни Человека, а всей его жизнью. Тогда Питер взял на себя роль спасателя. А спустя полгода спасать нужно было его самого. Они стоят так с минуту, глотая тепло друг друга. Глаза Питера слегка красные и растерянные, но Тони прекрасно знает, что с этим делать. — Предлагаю прокатиться на колесе обозрения и проветрить голову. — Да, погнали, — соглашается Питер. Когда они уже поднимаются в металлической будке к небу, а перед их взглядами раскрывает всю свою широкую душу рыжая, бурая, малиново-жёлтая осень, Тони спрашивает: — Дашь мне свои стихи почитать? — Хм… Да, давай. Скину парочку дома. Тебе погрустнее или повеселее? — Такие, которые посчитаешь нужным, чтобы я прочёл. Всё-таки это твоя подноготная. Слишком интимно. — Иногда мне кажется, — тихонько замечает Питер, — что ты знаешь меня чуть лучше, чем я сам. Тони смеётся. — Может, это профдеформация. Но если буду лезть тебе в душу поварёшкой, ты только скажи. — Скажу, не волнуйся, — улыбается Питер. — Я давно научился говорить словами через рот то, что чувствую. Очень благодарен себе за это. Жаль, что не все люди способны пользоваться этим лайфхаком. — Ох, как же я с тобой согласен, Питер. Но ещё более страшно то, что люди не умеют вовремя выражать свои эмоции. Особенно негативные, которые не вяжутся со сценарием «идеальной жизни» из рекламы хлопьев. — А потом умирают в пятьдесят, — кивает Питер. — Это жесть. Я прям очень рад, что сейчас стали культивировать самоценность, начали всё больше говорить про психологическое здоровье. Что оно ни хрена не менее значимо, чем физическое. — Это точно. Поэтому это моя основная работа сейчас, — улыбается. — Хотя, как водится, психологи всего мира мечтают, чтобы никому из людей не понадобилась их помощь. По-моему, Питер вообще не перестаёт растягивать губы в улыбке. У него уже всерьёз болят скулы. Это как, нормально? — Обалдеть, ну и виды. Питер тут же устремляет взгляд на панораму города, не замечая, что пару лишних секунд Тони имеет в виду точно не осенний пейзаж. Тем же вечером Питер скидывает ему свои стихи. Немного — два самых, по его мнению, сильных и жизненных. И он не ждёт ни одобрения, ни критики. Во-первых, он и сам знает, что он в этом весьма хорош. Во-вторых, он просто хочет поделиться с Тони кусочком своей внутрянки. Если учесть, что Тони уже и так достаточно знает о нём (а скорее — видит и чувствует, сухие факты тут не причём), то показать ему часть своей души кажется вполне логичным этапом в их отношениях. Он понятия не имеет, кто они друг для друга. Не друзья, но, может, приятели. Фаза студент-преподаватель давно пройдена. «Очень хорошо друг друга понимающие люди» — но такого значения вроде бы нет в классификации отношений. Где-то на подкорке пару раз мигает фраза «родственные души». Питер внезапно вспоминает про медитации авторства Тони, которые он так и не испробовал на себе. По памяти он находит нужный подкаст, наспех включает эйр-подсы. В списке знакомое имя «Тони Старк» даёт подсказку — сюда. Питер нажимает на «плей» и — Ох, твою мать. Свои медитации читает сам Тони. Профессиональный звук, на фоне нечто, похожее на шум волн, а голос дока — ведущий в этой всей истории. Чистый, глубокий, многослойный. У него потрясающий тембр. Славная дикция. У Питера, если по чесноку, вообще на это пунктик. На грамотное произношение и необычное сочетание слов — тем более. Короче говоря, Питер в ауте. Медитация направлена на снижение тревожности. А у Питера внутри вместо спокойствия начинают пробуждаться какие-то мыльные пузыри, брызги, бенгальские огни. Он немного смущается такой своей реакции, но ничего не может с ней поделать. Если честно, не особо-то и хочется. Не проходит и пятнадцати минут, как Питера тупо вырубает до утра. Чуть позже, покупая свой неизменный флэт-уайт по дороге на пары, он напишет Тони: «Перед сном слушал твою медитацию, вырубился под неё же. Давно не спал так крепко. Спасибо большое» А следом получит ответ: «Рад служить. А я перед сном читал твои стихи. Это очень сильно, Питер. В некоторых местах у меня ломалось сердце. Так что тебе тоже спасибо. Ты очень талантлив. Не бросай это» П: Это как если бы я попросил тебя не бросать психологию Т: Чёрт, точно. Понял, принял П: Спасибо за комплименты, мне очень приятно Т: Как будет время, забегай ко мне в кабинет. Есть, что обсудить — Хочешь подработать? — прямо с порога интересуется Тони, когда через пару часов после переписки Питер заглядывает к нему с двумя порциями травяного чая с мёдом, лимоном и имбирём. — Авитаминоз бесит. Держи, это не для тебя — для иммунитета. — Ай, красота. Иммунитет передаёт тебе свои благодарности, — хохочет Старк. — Итак, подработка. Интересует? — Говори, что требуется. — В общем, тут такое дело, — Тони растягивается в своём огромном офисном кресле, а его «Найки» оказываются прямо на столе. — Я давно работаю над собственным курсом по медитациям. Пока не планирую выходить на мировой рынок — это будет мой первый блин. Тем не менее, хочется сделать его как можно более качественным. А для этого мне нужен талантливый дизайнер. И, кажется, я знаю одного такого пацана. — Это очень крутая идея! — балдеет Питер. — Я помогу, конечно. — Давай так. Это — полноценная работа, настоящий труд. Назови мне комфортную для тебя стоимость твоих услуг. — Э-э, окей. Я подумаю. — С вами приятно иметь дело, коллега, — улыбается Тони. — Как… как ты сегодня? Как ты сегодня? Питер мог бы написать целую книгу о том, почему эти три слова важны для него. Почему это такие простые и короткие три слова, но сколько же в них глубины, сколько любви, сколько искренней заинтересованности… — Я… нормально, да. Вот, здоровье укрепляю, — намекает на картонный стаканчик с чаем. — Не болей, — просто говорит Тони. И улыбается. Он уже снял ноги со стола и расслабленно сидит в кресле, сложив руки в замок между коленей. — И забегай, если будет скучно. Я тут сегодня допоздна. — Есть, док, — салютует Питер, выбегая из кабинета. В его груди снова начинаются какие-то копошения, похожие на те, когда раздувают воздушный шарик, но понятия не имеют, в какой момент он может лопнуть. «Как ты сегодня?» Это гораздо больше, чем просто про дела, занятия в университете или здоровье. Это про… то неуловимое в нём. Про его изнанку. Про свет изнутри. Про погоду души. Про состояние сердца. Про честность улыбки. Про истинность эмоций, которые написаны на лице. Вот, про что эти три крошечных, но огромных слова. Никто не задавал ему этот вопрос. До Тони. Если честно, Питера немного мутит по этому поводу. Не то что бы он дал обет больше никогда не питать каких-либо чувств к людям, просто… знаете, когда сладкая ягода вдруг резко начинает горчить. Гнить, отравлять тебя. Потом не особенно хочется пробовать такую ягоду снова. Даже если эту ягоду протягивают другие руки. Кстати, Питер прекрасно понимает, что его стратегия слегка устарела. Заглушать эмоции и ампутировать возникающие тут и там чувства — не вариант. Вообще не выход. С другой стороны, он пиздец как боится ошибиться снова. Не обжечься, нет. Он обжигался много раз. Но когда тебя, обожжённого и уничтоженного, собирают по мелким частицам золы, а затем поджигают снова, чтобы наверняка — тут уже не отделаться говорящим эмоджи «разбитое сердце». Питер тогда потерял девять килограммов, спустил все свои нервы, стёр до крови все подушечки пальцев. В его доме тогда встали часы, отвалилась ножка стула, дверь в душевую слетела с петель. А когда со стены на кухне полетела к ногам плитка, разбиваясь на неправильной формы осколки, Питер с ужасом понял: это он изнутри. Примерно тогда же с ним случилась первая паническая атака. Короче, он вообще не хочет об этом вспоминать. Он оставил всю свою боль того времени в миллионах стихов — и слава Иисусу, с него хватит. Просто теперь, видя перед собой по-настоящему хорошего человека, Питер боится обознаться. Боится повторить свою роковую ошибку. При этом прекрасно понимая головой, что и он сейчас — другой, и Тони — вообще ничем не похожий на того Человека из прошлого, сердце всё равно не поспевает за мозгом. Ему нужно чуть больше времени на осознание очевидного. «В душе, где нефть, нет для любви пространства». Но однажды, может, он всё-таки будет готов. К семи часам вечера Питер вновь появляется на пороге кабинета Тони. Тот выглядит слегка замученным, но довольным. Возле ноутбука стоят капли для глаз. — Как успехи? — осторожно интересуется парень. — Ну, определённый результат есть, — глубоко вздыхая, вещает док. — Надо закончить кое-какие дела, прежде чем я уеду на неделю. — Уедешь? Куда? — Питер плюхается на кожаный диванчик напротив рабочего стола. В окно всё ещё заглядывает вечернее солнце. Питер думает, что это хороший знак. — О, я тут недавно потратил кругленькую сумму на кое-какое обучение, — признаётся Тони. — Если вкратце: это психологический тренинг, когда группа людей находится неделю без связи, то есть даже без мобильников. — Ого. Всё так серьёзно? — Ну, да. Типа полное погружение в себя. Безумно интересно, как всё будет. Единственное, жаль, что даже музыки нельзя будет послушать. Но поди справлюсь, — улыбается. — Блин, круто, — немного растерянно отвечает Питер. — Когда начало? — Уже завтра в обед самолёт. Поэтому сегодня надо ещё чуть-чуть помучиться, чтобы завтра со спокойной душой улететь. — Здорово. Желаю продуктивного личностного роста, — искренне говорит Питер. Ладно уж, не настолько искренне. — Кстати, чтобы ты не скучал, завтра же скину тебе на почту материалы по моему курсу. Там же прочтёшь пожелания по оформлению, в общем, увидишь. Пока можешь просто ознакомиться, не торопясь. Работать начнём, когда я вернусь с тренинга. Договор? — Да, конечно, — кивает Питер. — Тебе не кажется, что тут стоит проветрить? — Ещё как кажется, — Тони вприпрыжку добирается до окна, открывает его настежь. В комнату тут же врывается свежий воздух, разбавляя густой запах ароматических палочек, кофейного зерна и — запаха Тони Старка. Питер довольно чувствителен к таким вещам. — Осень в этом году чудесная, — замечает мужчина, пристально глядя на раскинувшийся перед ним пейзаж. — Хотя, знаешь… даже самое прекрасное время года не будет для тебя таким, если внутри ты абсолютно пуст. — Как с языка снял, — соглашается Питер. — У меня так прошлой осенью было. — Сейчас всё по-другому? — Не прям всё, — пожимает плечами Питер, — но я над этим работаю. В целом, намного впереди себя прошлогоднего. — Я очень рад, — признаётся Тони, оборачиваясь к Питеру на секунду. — Судя по тому, какой ты в своих стихах того времени, и какой ты сейчас, ты действительно проделал огромную работу. Питер лишь поджимает губы. Произносит: — Иногда кажется, что цена неповторимого жизненного опыта слишком высока для одного тебя. — И тогда требуются колоссальные душевные ресурсы, чтобы однажды превратить эту боль в просто опыт. Посмотри, как ты сейчас спокойно об этом говоришь. Как правило, люди, которые ещё не пережили свою травму полностью, даже заикаться о ней не желают. — Хм. В этом что-то есть, — грустно качает головой Питер. — Знаешь, что я ощущаю в такие моменты? — М? — Тони присаживается рядом, и всё его внимание сейчас принадлежит Питеру. — В общем, это такое чувство, — Питер начинает жестикулировать, — когда, с одной стороны, тебе невыразимо жаль, что ты больше не почувствуешь этого особенного чувства к некогда особенному для тебя Человеку. Но есть и другая сторона. — Тони очень, очень внимательно слушает. — И на ней ты, наконец-то, свободен. — Тони улыбается. — Это называется принятие. Питер шумно сглатывает. — Кажется, так оно и есть, — судорожно кивает, но слёз нет, он ведь не плакса какой. Просто… как будто что-то тяжеловесное внутри стало на пару центнеров легче. — Спасибо тебе. — За что же? — всё так же тепло улыбается док. — Это всё ты сделал, сам для себя. Себя благодари — не меня. — Но ты… Ты, — Питер очень пытается подобрать нужные слова, его жестикуляция идёт по одному месту, а глаза разбегаются, — разговоры с тобой как-то иначе на меня влияют. — Хорошо, надеюсь? — усмехается Тони. — Да, ещё бы! Блин. Ну, я после них как будто чувствую себя чище. Не опустошённым, а наполненным чем-то очень лёгким. Хорошим. Ну, и наверное, обнадёживающим. — То есть вот так я на тебя влияю? — смеётся Тони. — Чёрт, мне до боли приятно. А это, заметь, мы с тобой даже не в роли пациента и терапевта. Питер тоже улыбается. — Насколько я знаю, у вас это очень строго. Я имею в виду, смешивать работу и жизнь. — Разумеется, — кивает Тони. — Никакой дружбы с пациентами. А тобой… так рисковать не хочется. Питер натурально подвисает. Они сидят совсем рядом, и Тони правда близко — настолько, что его аромат бьёт по всем рецепторам Питера, сводя его с ума. Боже, спаси и сохрани. Питер делает глубокий вдох и роняет голову себе на колени, сгибаясь пополам. Не может выносить этого до одури заботливого, искреннего, настоящего взгляда. Закрывает уши руками, как бы концентрируясь на дыхании и приводя себя в чувство. Проходит секунд десять, а может, все десять вечностей, когда он начинает ощущать тёплые прикосновения на своей макушке. Это вообще законно — просто сидеть рядом с Питером и гладить его по голове? Снова как бы говоря: я здесь, я рядом. Всё будет хорошо. Ты очень сильный. И ты почти победил свою главную боль. «Я готов тебя бесконечно вот так касаться, Продевать твои волосы сквозь ледяные пальцы, В твоём запахе заблудиться и потеряться — И зачем ты со мною нежно и сладко так?..» Через какое-то время Тони аккуратно отодвигает ладонь Питера от его уха: — Ты там не уснул? Питер вскакивает, его глаза на удивление полны бодрости. — Я ещё сегодня планировал книжку новую почитать. — Ну, тогда доставай свою книжку, а я ещё немного поработаю. Тони прикрывает окно, а солнце, дождавшись их финальной сцены, решает постепенно валить с горизонта. Док принимает до одури сосредоточенную позу, вновь печатая миллион знаков в секунду. Питер разувается и удобно устраивается на диване, внимательно изучая предисловие автора в книжке, которую он хотел прочитать уже месяца три, да всё никак руки не доходили. Ни руки, ни ноги, ни голова. Как только в кабинете становится полутемно, Тони включает свет, а пока Питер залип на тридцать первой странице книги, достаёт из шкафа покрывало и мягко роняет его парню на колени. Тот с благодарностью кивает. — Тут охренеть какой движ. Потом расскажу. Тони дарит ему молчаливую улыбку. Как-то так получается, что в одиннадцатом часу, когда Тони закрывает свой ноутбук, Питер уже крепко спит на его диване, подпирая голову книжкой. Это чудовищно милое зрелище легонько колет Тони куда-то в районе сердца. Он осторожно поднимается, забирает ноут и пальто, закрывает окно, чтобы Питера не продуло ночью. Наутро мальчик найдёт себя проснувшимся в незнакомом от полусна кабинете, но записка, которая будет глядеть на него с подлокотника дивана, расставит всё на места. «Извини, что не разбудил, ты так крепко спал. Пожалуйста, закрой кабинет и отдай ключи в преподавательскую. Вернусь через неделю, буду без связи. Не скучай х» Питеру необходима лупа, чтобы рассмотреть этот значок в конце записки. Это поцелуйчик, или просто рука Тони дрогнула и он случайно промазал? Питер сверлит взглядом несчастный крестик минуты две. Охренеть можно. Он делает всё, как велел Тони, отправляя ему в районе обеда пожелание приятного полёта. Тот ничего не отвечает — наверное, Питер слегка опоздал. Но ничего. Он не чувствует разочарования или пустоты, когда идёт, помятый и без грамма кофеина в крови, домой. Он ощущает невероятную лёгкость. Он ощущает свободу. Он ощущает свет. Этот свет льётся через все его крупные и мелкие трещинки, освещая ему путь. Звучит, должно быть, совсем отбито, но Питер улыбается сам себе: ему так хорошо сейчас. А он так чертовски долго шёл к этому чувству, что мысленно ставит себе за поведение твёрдую «пять». В конце приписывая к ней огромный плюс. - На третий день отсутствия Тони к Питеру посреди занятий подходит профессор Рендалл и с очень озабоченным видом просит пройти в кабинет доктора Старка, роняя ему в ладонь ключи. Всё это как-то странно, ведь Тони в городе нет. Но Питер бросает всё и бежит к кабинету, а сердце внутри безжалостно стучит. Вопрос: зачем? Он не в силах ответить. Он просто открывает ключами дверь. А внутри — ну, внутри его кое-что многозначительно ожидает. Прямо посреди рабочего стола Тони возвышается стеклянная ваза с молочными, персиковыми, рыжими пионами. Огромная охапка, кивающая головой: смотри, я вся целиком и полностью для тебя. Возле вазы — огромный бокс, издали напоминающий спортивную сумку. Но как только Питер подходит ближе, он понимает, что это. Огромный набор разноцветных маркеров — по десять оттенков каждого цвета. Итого, тысячи полторы цветов тут точно наберётся. Это выглядит, как огромная разноцветная радуга. А рядом записка. «С Днём рождения, Питер. Береги свою душу. И рисуй почаще. Надеюсь в этом немного тебе помочь Док» Питер, наверное, умирает от передоза восторга в крови. Откуда он вообще узнал про эту дату? Нарочно получил доступ к базе данных студентов? Выбрал для него этот огромный бокс с маркерами, нашёл этот невероятной красоты букет в каталоге какого-нибудь далеко не дешёвого цветочного салона? И это всё для Питера? Он просто взял и выбрал… его? Если честно, всё это напоминает какой-то слишком счастливый фильм. Такой, от хэппи-энда которого аж зубы сводит. Но Питер соврёт дважды, если скажет, что ему не нравится быть его героем. Он разглядывает пионы со всех сторон — эти нереальные, свежайшие бутоны, источающие не запах, а лето, самое настоящее. Их так много, они разные, но создают совершенно потрясающую единую композицию. Питер тут же находит среди оттенков маркеров эти, пастельные. Его любимые, мягкие, незатейливые. Нежные. «Береги свою душу». Вот, что ощущает Питер прямо сейчас. Нежность. И на самом деле, всё это не было бы настолько оглушительным, если бы не один незамысловатый факт. Вот, что поразительно. Тони где-то за тридевять земель, в теории явно не заботящийся о том, когда день рождения этого полузнакомого мальчика, но он всё равно решил в этот важный для Питера день быть здесь, с ним. Этими цветами, этим подарком, своей короткой, но полной заботы и внимания запиской. Сердце Питера медленно, но верно источает любовь. Он в шоке. Все в шоке. Он не может поверить ни своим глазам, ни своим ощущениям. Для него никто и никогда такого не делал. «Ты сумасшедший? Спасибо тебе БОЛЬШОЕ. Благодаря тебе чувствую себя особенным. ХХ» И в конце вот эти два несоизмеримых с ощущениями крестика. Да плевать. Раз уж решился — давай, мочи. Ответ приходит, как и следовало ожидать, через пару дней. За окном воскресенье, особых дел на сегодня нет, но у Питера отчаянно сосёт под ложечкой. Он очень хочет его увидеть. Т: Есть планы на сегодня? Хочу отвезти тебя в одно классное место П: Никаких планов Т: Отлично, скинь адрес. Заеду в восемь Вот так всё просто. Вопрос — ответ. Сказал — сделал. Питер пару раз щиплет себя за кожу: а что, так можно было? На его чувствах, правда, никто не ездит? И никаких манипуляций? Никаких серых зон, игнора, нелепых ссор по переписке? Питеру очень страшно. Правда. Скрывать тут нечего. Но ещё более устойчиво ощущение того, что он всё делает правильно. Его безумно тянет к Тони. Его душа буквально рвётся к его душе. Это очень красивое, но давно забытое Питером чувство. Которое, он может подтвердить, долгое время даже было под запретом. Потому что так — лучше, так — безопасней. Но отнюдь не всё вокруг него таит угрозу. Важно примагнитить к себе то, что источаешь ты сам. Иногда Питеру кажется, что его душа выбрала душу Тони чуть раньше, чем мозг Питера понял, что ему хочется видеть Тони, слышать Тони, говорить с Тони. Ладно, на самом деле, Питер сейчас вообще мало что понимает, а его главная и практически невыполнимая задача — дожить до вечера. Он решает скрасить часы ожидания книжкой. Наступает восемь. Волосы Питера слегка вьются. Чёрная ветровка поверх серой рваной футболки. Джинсы. Белые кеды. Его глаза горят, а сердце готово выпрыгнуть из груди и поселиться на соседней улице. Иссиня-чёрная тачка уже стоит возле его дома. Он открывает дверцу. Мягко падает на сидение. — Привет. — Привет, — Тони какой-то обновлённый и улыбающийся. — Мне кажется, или у тебя даже взгляд изменился? — говорит Питер, а бегущей строкой на лбу читается «Какого хрена я спрашиваю какую-то ерунду?». — Вполне возможно, — смеётся Тони. — Ты как? Уже пользовался маркерами? — Ещё как! Уже пару иллюстраций ими замутил. Мне кажется, или туда встроено что-то ещё, помимо стержня и краски? — Жду, когда покажешь. Очень рад, что тебе понравилось. Поехали? — А куда, кстати? — и тачка срывается с места, Питер наспех пристёгивается. — Тебе всё расскажи, — говорит загадками мужчина за рулём. Питер автоматически подключается своим айфоном к проигрывателю, рандомно включает какой-то свежий трек. На Тони клетчатая рубашка — домашний, уютный. Свой. Он делает звук громче, а пейзажи вокруг снова создают ощущение, будто они внутри какой-нибудь атмосферной картинки из «Пинтереста». Кто-то припечатал на лицо Питера улыбку. Он тупо плывёт. Ему нравится. Когда они приезжают в пункт назначения, солнце рябит меж листьев редкими лучами. Они посреди облагороженной территории, где тут и там напичканы уютные домики классической формы или круглые и стеклянные — ну, точно как с картинок. Главные декорации — природа, много природы. Свежий лесной воздух отдаёт куда-то в голову. — Красиво тут? — проверяет Тони. — Обалденно. — Пойдём, — Тони берёт Питера за руку. Тот послушно тянется за ним. В левой ладони рождаются новые вселенные. Они приближаются к небольшому живописному озеру, вокруг — почти ни души, они в относительной дали от заселённых домиков и теперь стоят на небольшом мостике, перекинутом через озеро. Тут безумно красиво, но из нутра Питера рвутся слова. — Кажется, за неделю твоего отсутствия я кое-что понял. — Так, — Тони вновь — сплошное внимание к словам Питера, к чувствам Питера. Последний думает, что никогда к такому не привыкнет. — В общем, мне кажется, — слегка скрипуче начинает несчастный, — что я мог бы, наверное, создать снова что-то большое и красивое. С кем-то, я имею в виду. — Это с кем же? — саркастично требует конкретики Тони. — Блин, не прикалывайся, — чуть ли не плачет Питер. — Просто я внезапно поймал себя на мысли, что мне… — неловкая жестикуляция, — мне хочется с тобой… — ещё одна неловкая жестикуляция, — быть, типа, ну, ближе? Как-то неуверенно он зафиналил. Тони смотрит в него с неподдельным восхищением. Но Питер, по его скромному мнению, абсолютно жалок. — Фух, господи. Избавь меня от этого, пожалуйста, — теряется мальчик, отводя взгляд. — Моё и без того потрёпанное сердце не выдержит всех этих признаний, — качает головой, смотрит в пол, чувствуя себя младенцем, не способным выразить свои чувства через слова. Хотя так гордился, что теперь это практикует. — Короче, если ты не против, и тебя не смущает наша разница в возрасте, и вообще, если я правильно понял это… всё… э… — Намекнёшь мне, когда тебя можно будет поцеловать? — Мгмугум. Его щёки горят. Но — слава Иисусу — остальную часть работы Тони берёт на себя. Его губы сухие, тёплые. Очень приятные. Питер, вроде бы, первые три секунды вообще не дышит. Но потом вспоминает, что лучше бы начать, иначе он так бессовестно всё испортит. Он обмякает в руках Тони, а его запах проникает в него повсюду. Теперь Питеру кажется, что ради этого момента он пережил весь этот пиздец, все эти годы апатии, депрессии, деструктива, эмоционального дна, отчаяния, двойного эмоционального дна, смерти, воскрешения, терапии, принятия — ради того, чтобы вот так просто стоять здесь с ним, соприкасаясь душами. Кажется, они и в этой жизни нашли друг друга. Это неуловимое в них.