another kiss is all you need

Феликс просыпается от раздраженного голоса Минхо, и пытается собрать в кучу свой все еще спящий мозг. Учитывая тусклый серый свет за окном и громкий храп Чанбина, сейчас около шести утра. Что успело разозлить Минхо в такую несусветную рань? Феликс широко зевает и заставляет себя выбраться из постели и направиться в сторону кухни, чтобы выяснить, что все-таки произошло. С каждым шагом голос Минхо становится все громче. — Мы все это понимаем, ясно? Ты страдаешь, и хочешь страдать еще больше, и не позволяешь никому тебе помочь, и… Феликс замирает у двери. Понять, с кем Минхо разговаривает не составляет никакого труда, и он не уверен, хочет ли он прервать происходящее или же вернуться обратно в кровать. — Минхо, ты не понимаешь, — конечно, Феликс не ошибся. В ответ Минхо раздается голос Крис. А следом звук тяжелого удара, словно чем-то со всей силы стукнули по столу, и Минхо произносит, холодно и отстраненно, как всегда, когда эмоций в нем, наоборот, слишком много. — Да пошел ты, Крис Бан. Хватит уже прятаться за “о, Боже, я стал вампиром и теперь моя жизнь настоящий ад”. Ты всегда таким был, даже до обращения. Ты ведешь себя так, как будто ты обязан справляться со всем в одиночку, и даже не пытаешься заметить, что мы вообще-то все любим тебя, и заботимся об тебе. С меня хватит, я заебался. Минхо вылетает из кухни так быстро, что Феликс едва успевает сделать шаг в сторону. Минхо смотрит на него, а потом закатывает глаза и удаляется в ванную, громко хлопая дверью. Феликс выдыхает, осознавая, что все это время он задерживал дыхание, и заходит в кухню. Его глаза закрыты, а пальцы так сильно впились в столешницу, что та слегка потрескалась по всей поверхности. Он выглядит ужасно. Феликс старается двигаться тихо, но Чан открывает глаза и с видимым усилием перестает дышать, а его сухие губы чуть приоткрываются. — Феликс. Это плохая идея. Тебе не стоит сейчас быть здесь. — Его голос звучит так хрипло, что даже слова сложно различить, и Феликс хмурится. Как бы он ни хотел осуждать Минхо за то, что тот был так груб и прямолинеен с Чаном, он начинает его понимать. — Где? На нашей кухне? — Феликс пытается звучать мягко, и даже чуть улыбается, подходя ближе к Чану, который сидит абсолютно без движения. Крис сидит за столом, такой бледный, что его лицо кажется даже синеватым. Чем ближе он подходит, тем темнее становятся глаза Чана. Феликс прекрасно это видит, так же как и слышит звук трескающейся еще сильнее столешницы. Ему, наверное, стоит испугаться. Они все видели Чана в его самых ужасных состояниях и то, на что он способен, но Феликсу не страшно. Ему не было страшно, когда он сидел в до краев наполненной кровью ванне с Чаном, или когда клыки Чана едва не прокусили его кожу. Или когда Чан сказал ему, что он не может контролировать себя прошлой ночью, и все едва не закончилось плачевно. Правда в том, что Феликсу все равно. Он пытался убедить себя в том, что так не должно быть, но так и есть. Ему все равно. Он любил Чана так долго, что иногда ему кажется, будто прошла целая вечность, и это не изменится только потому, что изменился сам Чан. Он все такой же — Крис — с его огромным чувством ответственности, любовью к мемберам и желанием защитить их от всего мира. С его безумным талантом и трудоголизмом. Феликс так сильно влюблен в него, что иногда от этого физически больно. — Посмотри на меня. Пожалуйста, Крис? — Он тихо произносит, и Чан поднимает взгляд, глаза темно-красные, голодные. Феликс наклоняется ближе, упирается рукой рядом с пальцами Чана и вздыхает. — Поговори со мной? Ты же знаешь, что я рядом, всегда. Ты можешь сказать мне что угодно, и я помогу тебе. Всем, чем смогу. Он уверен, что Чан знает это, что Чан доверяет ему, но сейчас этого недостаточно. Сейчас ему нужно, чтобы Чан доверял и себе. Феликс наклоняется еще ближе и замирает, когда рука Чана оказывается на его шее. Так быстро, незаметно человеческому взгляду. Он даже не успевает моргнуть, как оказывается прижат к стене возле посудомоечной машины, а Чан легко удерживает его на месте и едва не рычит совершенно по-звериному. Он поднимает взгляд и смотрит Чану в глаза. — Видишь? Я не боюсь. Ты же можешь это почувствовать, да? И тебе не нужно бояться навредить мне. Я знаю тебя. И знаю, что ты не убьешь меня. Чан обнажает клыки и издает низкий звериный рык. Он выглядит абсолютно диким, абсолютно не-человеком. Феликсу нужно, чтобы он сорвался. Не потому, что он любит боль и хочет ее испытать, не потому, что он хочет, чтобы Чан сделал ему больно. Совсем не поэтому. Ему нужно, чтобы Чан увидел, убедился в том, что чтобы он ни сделал, он не убьет Феликса, и Феликс не перестанет его любить. Феликс это знает. И теперь ему нужно, чтобы это знал сам Чан. Он слышит чьи-то шаги возле кухонной двери, но не разрывает зрительный контакт с Чаном, только слепо машет рукой, чтобы кто бы то ни был, дал им время. Ему нужно быть наедине с Чаном сейчас. В том числе для безопасности окружающих. — Когда ты в последний раз питался? Когда мы с тобой были в кровавой ванне, и я заставил тебя выпить тот пакет с кровью? Ты на самом деле хочешь по-настоящему умереть и оставить нас одних? — Феликс действительно старается не всхлипнуть на этих словах, но у него не получается. Чан замирает. На его лице столько боли, что Феликс чувствует ее физически, всем своим существом. — Я… я просто не хочу никому навредить. Ты не понимаешь, Ликс. Вам всем будет лучше, если меня не будет рядом. Если Феликс думал, что он когда-то до этого в своей жизни злился, то он ошибался. Только сейчас он понимает, что значит злиться по-настоящему. Злость, гнев, отчаянье, все эти эмоции мешаются в нем одновременно. — Так заставь меня понять, Крис. Заставь меня понять, как именно мне будет лучше, если я тебя потеряю. Как именно я должен просто наблюдать за тем, как ты медленно себя убиваешь, а? Черт, ты смог выжить… ладно, ты смог вернуться после того нападения, и да, ты изменился, но. Мне. Плевать. Слышишь меня, ты, тупой австралийский кусок вампира?! А в следующую секунду Чан целует его. Лихорадочно, горячо, и Феликс чувствует острые кончики его клыков, цепляющие его губы и язык. Крис лижет его рот, словно он изголодался по его вкусу, по ощущению, прижимается к Феликсу еще теснее, всем телом. Это все еще странно — ощущать под ладонями холодную кожу и небьющееся сердце, но Феликс наслаждается каждой секундой. Боже, как же сильно он любит Чана. Его руки. Его тело. Его всего. С тех пор, как Чан обратился, они еще ни разу не были вместе, за исключением нескольких поцелуев, включая тот, который случился в ванне полной липкой густеющей крови. Феликс скучает по прикосновениям Чана, по ощущению Чана внутри себя, заполняющего его так правильно и хорошо. Делающего его целым. Счастливым. Сейчас прикосновения Чана далеки от нежных и осторожных. Они быстрые, лихорадочные, его ладони словно одновременно везде, под ночной рубашкой Феликса, на его груди, на бедрах. Феликс тоже не сдерживает себя — наконец не сдерживает — и прижимается ближе, трется о пах Чана, чувствуя как его собственный член уже твердеет под мягкой тканью шорт. К когда Чан отстраняется на секунду, то Феликс падает на колени перед ним, не тратя времени, трется об его пах теперь уже щекой, прижимается губами к тонкой ткани белья, целует и вылизывает его член через ткань, оставляя на ней мокрые пятна. Чан стонет, замирает на мгновение, а потом резко тянет Феликса за волосы. Это больно, но недостаточно, чтобы заставить Феликса остановиться. — Что… что не так? Ты не хочешь? Неожиданно Чан отводит взгляд. Феликсу кажется, что если бы Чан он, он бы сейчас покраснел. Но что… почему, что не так? — Я хочу. Очень. Но это не так просто. Не так, как раньше, когда я был… ну, живым. Чан звучит почти печально, расстроенно, даже немного испуганно, словно он потерян где-то в этих эмоциях, словно секунду назад он не был чертовски голоден. Феликс моргает. О. Кажется, он начинает понимать, что не так. — Эй. Я думаю это, ну, нормально. В смысле, технически ты мертв. Так что это нормально, что твое тело теперь функционирует по-другому, — Феликс задерживает дыхание на несколько секунд, а потом продолжает, вставая с колен и коротко касаясь своими губами губ Чана, — если бы я морил себя голодом несколько дней, у меня бы тоже, ну, не встал. Чан смотрит на него своими темно-алыми и такими притягательно-гипнотизирующими глазами и облизывает губы. Он снова выглядит голодным, словно одна только мысль об этом заставляет его рот наполнится слюной. — Я хочу тебя. Я скучаю по ощущению твоего члена внутри, по тому как ты двигаешься во мне, как ты трахаешь меня, так хорошо, так.... Боже, Крис, я так хочу снова это почувствовать, у меня внутри все сводит, когда я об этом думаю, — Феликс чувствует, как у него начинает кружиться голова, словно он не просто произносит эти слова, а ощущает их. Дыхание сбивается, и он ежится, чувствуя как горячо кровь пульсирует во всем теле. — Крис, пожалуйста, пожалуйста, ты нужен мне, просто возьми мою кровь, а потом возьми меня, пожалуйста…. Он шепчет жарко и быстро, пытаясь убедить Чана, пытаясь показать ему как сильно он на самом деле этого хочет. — Что, если я не смогу остановиться? — Чан произносит это так тихо, что Феликс едва может различить слова. Он качает головой и закусывает свою губу так сильно, чтобы показалась кровь. Это больно, но то, как Чан вздрагивает и приоткрывает рот, тяжело сглатывая, это того стоит. — Ты сможешь. А если нет, то я закричу и позову Минхо, а уж он прочитает тебе такую лекцию, что ты в любом случае остановишься. — Феликс улыбается и чувствует, как от этого движения его губа трескается еще сильнее. А потом Чан лижет ее, быстро, осторожно, слизывая капли крови. Он замирает на несколько секунд, и Феликс уже хочет что-то сказать, пошутить о том, что его кровь не настолько вкусная, как он думал, но он не успевает. Чан заставляет его наклонить голову, обнажая шею, и кусает. Это больно. На самом деле больно, хоть и не настолько, как Феликс предполагал. Он чувствовал боль и похуже. А это просто… ну, укус. Клыки Чана достаточно острые, чтобы проткнуть кожу быстро, и когда он начинает пить ощущения больше похожи на засос. Хотя это и не ощущается чем-то притяным, никакой эйфории или чего-то подобного. Но это… заводит, и Феликс чувствует, как его член снова твердеет, как все тело сводит от возбуждения, и предвкушения, с каждым новым глотком Чана. Когда Чан сглатывает в очередной раз, он стонет, низко и приглушенно, сильнее впиваясь клыками в шею Феликса. Феликс стонет с ним одновременно, скользит ладонью по телу Чана, гладит его пресс, чувствуя твердые, напрягающиеся под пальцами мышцы, а потом наконец запускает ладонь под резинку белья. Ощущений слишком много: кормящийся на нем Чан, то, как его член твердеет с каждым движением ладони Феликса, как пульсирует его собственной кровью, теперь наполняющей и вены Чана. Феликс сжимает пальцы плотнее, двигает рукой быстрее, дразня Чана, поглаживая большим пальцем набухшую головку. Ему кажется, что он еще никогда в жизни не был возбужден настолько, до плывущего зрения и звона в ушах. Он хочет Чана так сильно, что это даже больно. Его собственный член уже полностью твердый, и Феликс чувствует, как смазка пачкает шорты и холодит кожу. Все его тело дрожит от желания и чистого, ослепляющего возбуждения. — Пожалуйста, Чан, пожалуйстапожалуйстапож, — он не уверен, о чем именно умоляет, но рот Чана неожиданно накрывает его губы, и Феликс чувствует вкус своей крови, солоноватой, кисловатой, ошеломляющей. — Я люблю тебя, люблю тебя, Ликс, прости меня, я так тебя люблю, — Чан шепчет это почти не разрывая поцелуй, толкается языком в рот Феликса, вылизывает его, дразнит, так, как они оба любят, так, что Феликс не может думать ни о чем другом. Он просто позволяет Крису целовать себя, делать все, что тот захочет, пока Чан стягивает с них обоих белье и шорты. Феликс хочет Криса внутри себя так, как это только возможно. Его язык, его клыки, его член. Чан легко подхватывает Феликса за бедра, и Феликс скрещивает лодыжки за его спиной, обнимая его за плечи, царапая ногтями кожу. Чан всегда мог поднимать его на руки, но то, с какой легкостью он делает это сейчас, словно Феликс не весит ничего… Чан облизывает свои пальцы, а потом проводит ими между ягодиц Феликса, обводит пульсирующий вход, чуть нажимая, пробуя. Феликс стонет так громко, что его слышит наверняка все общежитие, но сейчас ему плевать. Чан нажимает сильнее, и его палец скользит внутрь не встречая особого сопротивления. Феликс чувствует, что краснеет. — Ты…? — Чан смотрит на него, не озвучивая вопрос до конца, его глаза все еще красные, но уже наполненные совершенно другим голодом, темным и обжигающим, и Феликс кивает, краснея еще сильнее. Черт, это немного неловко, но сейчас Феликс рад, что подготовился. Он трахал себя пальцами сегодня в душевой, думая о Крисе, о том, как хорошо его пальцы будут ощущаться внутри, растягивая его сильнее, доставая глубже, чем может он сам. Чан добавляет второй палец, разводит их внутри, гладит чувствительные стенки, растягивая поддающиеся мышцы сильнее. Феликс пытается двигаться, пытается насадиться на пальцы Криса сильнее, поэтому что этого мало, ему нужно больше, он так долго ждал этого, что теперь ему нужно все и сразу. Ему нужен Чан внутри прямо сейчас. Феликс не сразу понимает, что говорит это вслух, пока Чан не вынимает пальцы, и Феликс разочарованно стонет, сжимаясь, чувствуя как пульсирует его вход. А потом это наконец происходит, Чан приставляет головку к его входу, замирая на мгновение, прежде чем толкнуться внутрь. Феликс стонет, захлебываясь вдохами, чувствуя как член Чана растягивает его еще сильнее, как он заполняет его, горячо, влажно, обжигающе, как пульсирует внутри него, как входит до конца, так, что Феликс едва не давится собственным стоном. Он всхлипывает, вцепляясь в Чана еще сильнее, и это так хорошо, так правильно, так… Феликс хочет, чтобы это никогда не заканчивалось. Хочет навсегда остаться вот так, растянутый членом Чана, пока тот трахает его медленными, такими мучительно-сладкими движениями, которые вскоре сменются быстрыми, резкими, глубокими толчками. — Крискрискрис, — Феликс знает, что он бормочет имя Чана без перерыва, что из уголка его рта стекает слюна, и он даже удивлен, что до сих пор осознает реальность. Чан трахает его, вжимая в стену, выходя полностью и вталкиваясь обратно, так, что Феликс не может даже вдохнуть, только хрипеть и судорожно сжиматься вокруг его члена. Чан находит идеальный угол, и перед глазами Феликса все взрывается белыми всполохами, ощущения того, как головка члена Чана цепляет его простату при каждом движении, как его пальцы до боли сжимают бедра Феликса — это то, что подталкивает его к краю. Он кончает даже не прикоснувшись к себе, его член зажат между их телами, и на каждом толчке Криса он трется о его живот, и это становится почти больно, ощущений слишком много, слишком… Чан сбивается с ритма раз, другой, и вжимается в Феликса всем телом, выплескиваясь внутри него, заполняя его еще сильнее, целуя его так глубоко и так сильно, что тонкая кожа на губе Феликса снова расходится. Его кровь течет Крису в рот, и Крис стонет, сглатывает, толкается еще несколько раз, пульсируя внутри Феликса горячо и совершенно ошеломляюще. Они целуются еще какое-то время, а потом Чан осторожно выходит, помогая Феликсу дойти до ближайшего стула. Феликс ему за это искренне благодарен, потому что ноги его сейчас совершенно не держат. Когда его зрение проясняется, он видит Чана, присевшего перед ним на колени, смотрящего на него с такой любовью, что Феликс снвоа чувствует это тянущее ощущение в груди. — Феликс я…, — Чан начинает, облизывает губы, все еще перепачканные кровью Феликса. Сейчас он выглядит еще сильнее не-человеком, чем до этого, чем когда он был абсолютно бледный, словно труп. Сильнее, чем когда смотрел на Феликса красными дикими глазами. Феликс не уверен, почему, но это не ощущается неправильным. Это все еще Чан. Его Чан. — Прости меня, за то, как я обращался с тобой все это время. Мне нужно было больше доверять тебе. Нет! Нет, не так! Мне нужно было больше доверять себе. Нужно было знать, что то, что я к тебе чувствую гораздо сильнее голода. Сильнее, чем мои изменения. Боже, мне так жаль, прости меня. Слова льются из него сплошным потоком, и Феликс наклоняется ближе, осторожно берет лицо Чана в ладони. Он не знает, можно ли чувствовать себя еще более счастливым, чем сейчас. — Эй. Эй, все в порядке. Ты боялся сделать мне больно. Мне и остальным. Я понимаю. Но мне нужно, чтобы ты знал, что никто из нас не хочет быть здесь без тебя. А я… я люблю тебя больше, чем могу выразить словами, больше, чем что угодно в этом мире. И то, что ты теперь вампир, на это никак не влияет, — Феликс делает паузу и добавляет, улыбаясь, — ну, разве что теперь мы можем попробовать всякие новые вещи, учитывая, какой ты теперь сверхсильный, и вообще… Крис фыркает и широко улыбается, обнажая клыки. — Ребята! Вы закончили? Блядский ад, некоторым из нас вообще-то нужно поесть. Настоящую, блин, еду! — Голос Минхо звучит раздраженно, но при этом тепло. Феликс вздрагивает и оборачивается на Минхо, смущенно ему улыбаясь и пытаясь хоть немного привести себя в порядок — совершенно безуспешно, учитывая, что его футболка перепачкана спермой, а губы и шея кровью. Минхо приподнимает бровь, разглядывая их обоих. — Я очень счастлив, что ты смог выбить, или лучше сказать, вытрахать из него суицидальную дурь, Феликс. Но если вы еще раз будете трахаться на нашей кухне, я вас обоих убью. Серебрянные колья так, все дела. Минхо разворачивается и выходит их кухни, оставляя их одних и громко сообщая остальным, что теперь можно выходить из своих комнат, и Феликс улыбается. Чан смотрит на него, улыбаясь в ответ, и неожиданно Феликс кристально ясно осознает, что они справятся со всем. Как всегда. Вместе.