Каждое движение - боль. Каждый вдох - агония

Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Такова была жизнь Визериса Таргариена последние долгие и мучительные годы, которые он провел, почти не покидая своих покоев: холодных и пыльных, а еще окуренных маслами, чтобы скрыть запах его гниющей плоти. Они проплывали мимо в тумане макового молока и отчаянной мольбы, чтобы все это уже закончилось, но не сегодня. Сегодня Визерис отказался от уже почти не помогающего опия, поскольку хотел сохранить чистый разум. В последний раз. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Но Визерис упорно продолжал идти вперед к проклятому трону, который изжил его со свету. Он, вновь и вновь, наносил ему раны, которые никогда не заживали. Именно из-за Железного трона Визерис каждый год лишался по кусочку себя, именно из-за него рассорился с братом, именно из-за этого проклятого стула изводил первую жену беременностями, одна из которых в конце концов ее и убила. Точнее, ее убил он. Ох, Эймма… Любовь моя, что я с тобой сделал? Прошли годы, даже десятилетия, но Визерис все еще помнит тот день, которые негласно считал началом конца. День, когда его любимая жена умерла, в муках и агонии, по его приказу, чтобы дать жизнь ребенку, который все равно умер несколько часов спустя. Он помнил ее искаженное от боли и ужаса красивое лицо, помнил предательство и мольбу в ее чудесных голубых глазах… Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Сегодня ночью он вновь видел последнее в похожих глазах своей наследницы. Эту мольбу… Он видел ее в глазах своей Рейниры, с которой он поступил так неправильно. Которой так и не стал отцом, которым клялся, что будет, когда ее мать умерла. Не стал ей ближе, и на которую свалил бремя, слишком тяжелое для ее хрупких плеч. Боги, Визерис любил свою девочку, свою единственную ниточку к Эймме, девочку, которая уже давно выросла. Но которая навсегда осталась в его глаза малышкой, и ему было так жаль, что он потратил столько времени в пустую. С ней и с ее мальчиками, которыми боги, словно в извинения за всех потерянных сыновей, что могли быть у него и Эйммы, щедро одарили их принцессу. Он не мог их подвести вновь. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. …защити меня! И моих детей. Именно эти слова заставили его сегодня отказаться от макового молока, именно поэтому Визерис впервые за долгое время облачился в тяжелые, — такие тяжелые! — королевские одежды, сжал в руках трость, стиснул хрупкие и гниющие зубы, и вышел из своих покоев, чем очень удивил Королевских гвардейцев, которые привыкли охранять двери, а не того, кто был за ними. Путь до тронного зала был долог. Визерис хрипел все сильнее с каждым сделанным вдохом, он почти слышал, как его слабые кости скрипели и трескались от натуги, когда он передвигал свои непослушные ноги, которые с трудом несли его слабое и никчемное тело вперед. Двери были отрадой для его единственного полуслепого глаза, но он знал, что самое тяжелое было впереди. Они скрипнули и распахнулись перед ним. …король Визерис Таргариен, первый этого имени, король андалов, ройнаров и Первых людей, владыка Семи Королевств и Защитник Державы. Эти слова, слова герольда, объявившего всему двору, что он еще не мертв и трепыхается, слышались Визерису насмешкой. Он давно не король, разве что только разложения и глупости, из семи тех королевств, чьим владыкой его назвали полжизни, Визерис даже в половине не бывал, да и защитником, даже своей семье, не то, что державы, толком так и не стал. Но сегодня он хотел им быть. В последний раз. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Визерис с трудом сдерживал стоны, которые так и рвались изнутри его изъеденной язвами глотки, пока он спускался по проклятой лестнице, которую когда-то бы и не заметил, но стискивал сухие губы и шел вперед. Он видел пораженные лица придворных в чьих глазах застыло отвращение напополам с удивлением при взгляде на его скрюченную и изуродованную болезнь тело. Визерис видел свою дочку, стоящую у подножья трона с широко распахнутыми глазами, отчего как никогда сильно была похожа на ту милую малышку, которая с восторгом рассказывала ему о своем первом полете на драконе. Видел Отто, который медленно встал с трона, где сидел слишком вальяжно, не понимая, на каком жадном до крови чудовище восседал. Видел начинавшего закипать Велариона, которые хотел отобрать место Люка, его внука, пусть кареглазого и темноволосого, но такого же морского конька, и дракона, как и Лейнор Велариона, любивший детей его девочки, как своих. Видел свою кузину, которая и не знала, как ей повезло и ее не выбрали той, кто сидел бы на этом проклятом стуле, не выбрали королевой. А может знала. Она смотрела на него с жалостью и печалью, а в глубине ее фиалковых глаза застыло понимание того, что это может их последняя встреча. Тут были ее внучки, дочери Деймона, его племянницы, с которыми Визерис толком и не познакомился. Он знал, что тут был и сам Деймон, но не хотел видеть его. Боялся. Боялся, что тот будет тоже глядеть на него с отвращением, боялся, что в глазах Деймона вновь будет та злость и холод, как и в тот день, когда они хоронили его вторую жену. Как в тот день, когда его младший брат отказался вернуться ко двору. Вернуться к нему. Тут были его другие дети, которые, по сути, были ему почти не знакомы. А ведь Визерис так радовался их рождению! Но ни Эйегон, ни Эймонд, ни Дейрон, так и не заполнили ту пустоту, которая образовалась в его душе со смертью Бейлона, а Хелейна так и не стала зеницей его ока, какой была Рейнира. Но он их любил. Они же были его дракончиками!.. Взгляд Алисенты, жены, которая его уже давно похоронила, хотя он еще дышал, был полон изумления, как и у всех здесь, горечи и еле заметного обвинения, которое так и вопило: Конечно, ты встал ради нее, конечно, ты пришел, чтобы вновь ее защитить! Наконец Визерис дал себе передышку. Он замер подле лестницы, где стояло проклятие его жизни, тяжело и натужно дыша, а потом повернул голову к Отто, и сипло сказал: — Сегодня я сам буду сидеть на троне. Его Десница сглотнул, все еще изумленно смотря на него, и медленно кивнул. — Ваша светлость, — тихо и растерянно сказал Отто, и отошел в сторону, к своей дочери и внукам. Визерис крепче сжал ручку такой тяжелой трости и поставил ее на первую ступеньку. Его тело говорило ему хватит, хватит этого насилия, хватит всего этого!.. Но он мог быть упрямым. Визерис приложил усилие и поднял ногу, опираясь всем весом на трость. С его губ все же сорвался стон. Больно, больно, больно!.. Он хотел макового молока, хотел упасть и больше не вставать, он хотел умереть уже наконец, но знал, что не сейчас. Что его срок был близок, но не сейчас. Визерис должен был защитить дочь и внука. Должен. Но все же ноги предали его. Визерис слышал лязг доспехов, а потом ощутил руки, которые коснулись его плеч. Это было еле ощутимое касание, но даже оно причиняло невыносимую боль. — Я справлюсь, справлюсь, — просипел он, стряхнув руку и косо посмотрев на гвардейца, который был не виноват, что застрял в стражниках гнилого трупа. На миг Визерис уткнулся лбом в тыльную сторону своей руки, и сделал маленький вдох, отдавший болью в легких, и который сотряс его тело сильнее, чем любой стон. А потом поднял взгляд, чтобы посмотреть на трон, возвышающийся на постаменте. Визерис почти видел на нем свою кровь, видел кровь Мейгора, видел будущих королей, которых это ненасытное железное творение его предка, сожрет, если сочтет недостойным. Или слабым. Слабым, слабым, слабым. Как ты. Визерис стиснул зубы, чувствуя, как они крошатся в его рту, который давно потерял все рецепторы, и поставил трость на следующую ступень, чтобы сделать еще один шаг вперед. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Он прошел три ступени, прежде чем его силы вновь начали его подводить. Еще один полустон, полувсхлип сорвался с его губ, когда Визерис уронил голову на руку, которая судорожно продолжала цепляться за рукоять, и услышал грохот его короны, которая тяжким весом была на его челе, а сейчас лишь куском металла, упавшего на пол. Это был звон его падения. Падения его царства, падения его семьи, падения прошлого, где он скоро останется, как все то, что Визерис потерял за эти годы. Он прикрыл глаз, ощущая острое желание заплакать от безысходности и усталости. Тут раздались тихие шаги, и звон железа о пол, когда кто-то поднял его корону с пола. Визерис ощутил вспышку злости на того, кто подошел к нему. Он ведь сказал, что сам справится!.. — Я сказал, что я сам… — проскрежетал Визерис, и поднял голову, чтобы посмотреть на того, кто к нему подошел и замер. Это был Деймон. Во время вчерашнего визита, Визерис почти не запомнил лица брата, из-за макового молока, что туманил разум, но сейчас… Его младшего брата, в отличие от него, почти не трогали годы. Его серебряные волосы все еще были густыми и сияющим, фиалковые глаза острыми, как и Темная Сестра на его поясе, а спина прямая. Только несколько морщинок возле глаза и губ показывали, что Деймон все же старел, как все люди, но не более. Визерис ему даже позавидовал. Чуть-чуть. Ему понадобилось пару мгновений, чтобы понять, что в глазах брата не было тех чувств, которые он боялся увидеть. Скорее там было неверие, словно Деймон не мог поверить, что эта развалюха, в которую Визерис превратился, был его братом, и… печаль. А еще любовь и преданность. Уже в который раз Визерис пожалел, что не поверил брату, когда тот клялся, что хочет защитить его, что не хочет ничего больше, чем служить ему. И пожалел, что сразу не отдал тому в жены Рейниру, на которой Деймон все равно женился и они были явно счастливы. И могли быть таковыми уже давно, если бы не его упрямство. Он ведь мог объединить их дом, все сыновья Рейниры были бы детьми Деймона, и ему самому бы не пришлось женится на Алисенте. Все были бы счастливы. Все было бы иначе. Но уже поздно что-либо менять, и осталось лишь пожинать плоды былых, неверных, в корне неверных, решений. — Идем, — тихо сказал Деймон, нежно положив руку ему на спину и помогая сделать следующий шаг. Визерис не противился. Его младший брат сейчас был единственным, чью помощь он был бы не против принять, как должен был сделать долгие годы назад, если бы вынул голову из задницы и перестал слушать других. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Последние шаги были для него особенно трудными. Ноги не слушались, рука дрожала так, что Визерис боялся, что он вот-вот распластается на полу, потеряв упор на трости, а стоны уже не было сил сдерживать. Где-то глубоко внутри он ощущал стыд и детскую обиду на то, что именно вот так он запомниться людям: слабый, гниющий и бесполезный. А не молодой, энергичный и веселый, каким был когда-то давно. Что его таким запомнит дочь, жена, их другие дети, и брат. Визерис несколько раз оглядывался, чтобы убедиться, что Деймон не глядел на него с презрением и отвращением, чтобы убедиться, что его брат помогает ему впрямь из любви, которую они друг другу не показывали годами, даже десятилетиями. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Когда он упал наконец на этот проклятый богами трон, ощущая, как в его разваливающееся тело вновь впиваются тупые лезвия, Визерис не сдержал громкий и болезненный стон. Легкие горели, тело изнемогало, а в голове то и дело мелькала мысль-мольба к богам, чтобы они прекратили его мучения. Ведь ему так больно! Визерис отдернул себя, зная, что это малодушная мысль и сейчас еще не время. Еще нужно потерпеть. Нужно провести последний суд. А потом будет покой. Скоро. Он посмотрел на брата, который стоял перед ним, держа его венец в руках и ждал, что тот будет делать. На миг ему захотелось, чтобы Деймон вынул Темную Сестру и избавил его от мук, но Визерис вновь себя отдернул. Скоро. Но не сейчас. Деймон поколебался, и аккуратно возложил ему на голову корону, хмуро смотря на него и поджимая губы. Любой другой подумал бы, что тот злиться, но Визерис его знал, несмотря на пропасть между ними, лучше, чем кто либо, и видел, что тот боится. Но ничего-то, а его. Точнее того, что скоро с ним будет. «Не бойся, младший брат, я скоро буду с Эйммой, матерью и отцом, а ты поживи за нас двоих», — рассеяно подумал Визерис, следя единственным глазом, как Деймон еще несколько мгновений посмотрел на него, после чего тот спустился по лестнице и присоединился к Рейнире и их мальчикам. Он издал пару сиплых вдохов, ощущая, как его изношенное сердце из последних сил качает кровь по его разрушенным жилам, по хрупким венам, после чего, Визерис прислонил трость к подлокотнику и начал свой последний суд. Каждое движение — боль. Каждый вдох — агония. Визерис знал, что не увидит рассвета, но, а пока, он еще должен защитить свою семью, своего внука, свою дочь. В последний раз.