Признание

Адуев, придя домой, без сил опустился на пол там, где стоял. Один лишь шаг от двери и все - ноги не держат. Тяжелые мысли бураном метались внутри черепной коробки, теня в висках тупой болью - вот-вот расколет ему череп и не о чем будет больше беспокоиться. Александр мрачно хмыкнул, пытаясь уразуметь, как же так получилось, как же так все вышло и почему любовь, которая, казалось, была на всю жизнь, стало быть лишь фальшивка, лишь обман, злосчастная шутка судьбы? Мог ли он что-то сделать, может ли он что-то переменить? Все слезы вытекли и даже лицо его, исхудавшее от горя, казалось поблекло, иссушилось тоже... Лихорадочное течение мысли было прервано стуком. На улице ночь, никаких гостей Александр не ждал, тем не менее он постарался взять себя в руки и открыть дверь гостью. Не будь у него душа нараспашку, да привитое воспитанием "надо" хотя бы узнать, увидеть, кто есть, зачем, да и чем есть угостить, бог весть знает, может быть что-то срочное... На пороге показалась высокая темная фигура, чье лицо скрывала шляпа и высоко поднятый воротничок - явные признаки, что по дороге сюда старались соблюдать секретность. Александр насторожился, но по привычке приветствовал незнакомца и отошел в сторону, пропуская внутрь и лишь спустя мгновение, когда мужчина снял шляпу, он внутренне побранил себя и с горечью отметил, как иногда бывает прав дядюшка в том, чтобы меньше доверять людям. Внутри все похолодело, а затем зажглось едкой горечью и злобой. Чего ради его почтил встречей сам граф Новинский?! - Рад видеть тебя, Александр, - с привычной учтивостью и с вежливым поклоном, поприветствовал он его, мелком оглядел обитель поэта, из-за бардака в которой Адуеву стало безумно стыдно. Но, к счастью, Граф тактично не подал и вида, что заметил это, он лишь из двух свободных мест для сидения (кровать, укрытая помятым одеялом и стул у рабочего стола) выбрал второе. Припер красивую, фигурно вырезанную трость, совершенно надо сказать, франтовскую, ко столу и вперил в хозяина комнаты внимательный, долгий взгляд. - Не помню, чтобы мы переходили на ты, - нашелся, наконец, что сказать Александр, но почти сразу и пожалел об этом. Какая разница, кто и как друг к другу обращается, он же просто должен вызвать его на дуэль и точка. Не больше, не меньше. А то взялся разговор строить, как будто можно прийти к сатисфакции каким-либо еще другим образом. Наконец, он поднял горящий чем-то темным взгляд на гостя и обомлел - граф отчего-то был смущен даже более его, как будто нет у них никакой смертельной вражды, а лишь досадный разлад, непонятый мужчиной. - Я беспокоюсь за тебя, Александр, - произнес в ночной тишине граф чуть дрогнувшим голосом. С чего бы ему беспокоиться о нем?! Адуев нахмурился и с тянущей тоской в груди подумал, что все-таки Наденька рассказала ему о нем, и вот теперь граф пришел говорить по-мужски и отваживать от Любецких, явно не собираясь доводить все до дуэли. А уж секретность говорила об этом как нельзя кстати - никаких пересудов, никакой истории. - Нет! - запротестовал Александр, граф с удивлением взглянул на него. - Нет, я так не согласен... Граф странно улыбнулся и, мягко проведя рукой в сторону, попросил со свойственным ему очарованием: - Сядь, пожалуйста. Противиться чарам графа Адуев не мог, хоть и бесился в душе. - Ты должен знать, что цель моих визитов к Любецким совсем не та, о которой ты мог подумать. - У вас все-таки серьезные планы на Наденьку? - холодно спросил Адуев. - Нет, - хмыкнул граф, с интересом рассматривая место около Александра. - Так все-таки планы самые, что ни на есть порочные? - прошипел рассерженной кошкой он, крепко сжав кулаки. - Нет, - граф встал и, сняв перчатки сел подле Адуева, а того так обескуражила эта наглость, что ничего сказать, кроме вырвавшейся едкой фразы он не смог: - Не похоже, чтобы вам нравилась Марья Михайловна! От такого предположения граф не сдержавшись хохотнул. - Подлец, чего же смешного? Что... Зачем вы пришли? Чего вам надо? Поиздеваться надо мной? - Александр Федорович, - чужая рука горячо сжала его. - Нет, - граф мимолетно и по-доброму мягко улыбнулся. - Саша. Я искал встречи с тобой. - С-со мной? - на него напали легкий ступор и краска, набежавшая на лицо от слишком интимного прикосновения. Мужчины часто пожимают друг друга руки при встрече, но не т а к. - Ч-что в-вы имеете в виду?! - Известно что, - с намеком приподнял брови граф, затем продолжил с легкой обидой: - Как будто ты не знаешь, как это делается... Почему ты так твердо пресекал любые мои разговоры, взгляды, действия к тебе? Почему так и не погулял в моем саду, не скакал на моих конях? - Я не умею ездить верхом... - в ступоре машинально ответил он, затем разозлился: - Какое это все имеет значение?! А как же Наденька? - Предлог, прикрытие, - пожал плечами граф, касаясь и нежно лаская вторую руку. - Так вы обманываете ее! Я все ей расскажу, весь наш разговор! - горячечно вскочил Адуев, но тут же сел обратно из-за закружившейся головы. - Не горячись, - мягко шепнул Новинский, так, что Александру показалось, что произнесли это у самого уха. Сердце, ласточкой в клетке, неистово забилось в груди, и он совсем не понимал, почему и что чувствует. - Она и сама рада обманываться мной. А я - тобой. - Не понимаю, - мотнул головой Александр, растрепав и так нечёсаные неизвестно сколько волосы. Граф аккуратно и медленно коснулся губами чужих пальцев рук. Адуев задышал тяжелее, поджал верхнюю губу, но тем не менее не стал вырываться, лишь причитал: - Что же вы делаете, что вы делаете?... Вместо ответа граф стал тихо рассказывать так, как только он умел, будто и не о себе, и не о нем, не о чем-то важном, а с одурманивающей харизмой и легким юмором, неизменно заставляющим скрывать когда-то улыбку за книгой. О том, что ему и дело нет до Надежды Александровны, что они соседи вот уже который год и, будь он действительно заинтересован в ней, то уж точно не стал бы ждать ни годом более. Что Марья Михайловна наедине как-то раз вполне открыто попросила оставить их в покое (примерная-то, послушная мать!), и в особенности Александра Федоровича, понимая, умудренная опытом, что здесь и к чему. Новинский поцеловал внутреннюю часть кисти руки, не слушая ни слабых возражений, ни прерывистого от переживаемых эмоций дыхания, и продолжил. Но он сделал вид, что не понял ее, потому что хотел видеть его, Сашу. Он услышал о нем еще и от дядюшки как-то при встрече, мельком, потом от своих знакомых, от многих в общем-то людей. Но захотел познакомиться лишь тогда, когда однажды увидел его, в романтичных думах, ждущего, в чужом саду. Поэтому и напросился в гости к Любецким, и опять, и опять, да только... - Ты решил меня избегать. Подумалось, наверное, что я тебе конкурент... Какой вздор. - Пожалуйста, прекратите этот балаган! Я верующий человек!... - Который в последний раз ходил в церковь больше года тому назад. - О-откуда вы знаете? - Адуев отпрянул от него, как от прокаженного, вжимаясь спиною в стену. - Вы следили за мной?! - Нет, в чужом разговоре услышал. Ты стал так помешан, так неустойчив в своих чувствах к Надежде. Посмотри, до чего она тебя довела? Любовь должна спасать, а не губить, - нежным бархатом произнес он, мягко задвинув пряди чужих волос за ухо. - Мне не нужны спасатели, - слабо затрепыхался смущенный Адуев, не понимая, почему же он чувствует, что никак не может противостоять чужому обаянию, хотя и зол, и ненавидит в глубине своей души. Чувствует огромную обиду, и даже более не за себя, а за Наденьку, ведь она, глупая, думает только о графе, только о нем, пока он думает о... лицо покраснело от мучительных дум, краска живости, высоко вздымающаяся от тяжелого дыхания грудь смыли влияние тягостных мыслей из прошлого и заменили их другими. Не менее волнующими. - Саша, - Граф согнутым указательным пальцем приподнял его лицо, заставив посмотреть в свои глаза. - Дай мне шанс. - Я не в праве дать вам то, о чем вы просите, - смущенно опустив взгляд и по случаю разглядывая одеяния графа, произнес Адуев. - Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! - Вы! - охнул Александр смущенно, когда его горячо любимого А. С. Пушника использовали против него же! Где это видано?! Он хотел вскочить от эмоций, но лишь упал в чужие объятья, чувствуя, как крепко его прижимают к себе. Он будет гореть в аду целую вечность! Сам, своими же действиями прыгнул в объятья врага, хотя это и была роковая случайность, но что же, что же мешает ему сейчас же вырваться из чужих рук, побежать со всех ног прочь, прочь, прочь!.. да хоть бы утопиться в обводном! Лишь бы не чувствовать чужого тепла и с ужасом осознавать отсутствия у себя омерзения, горечи, желания уйти... Он робко сжимает край чужого одеяния, не останавливая, не отвечая толком. Горячие слезы потекли по раскрасневшемуся лицу. - Что же вы--, что же вы делаете, - и самыми губами, - со мной?... - Полно-полно на вы, - шепчет граф на ухо, затем целует робко в висок, будто бы на пробу - дадут ли или кулаком встретят. - Платоном зови, Тошей, если хочешь, - хмыкнул граф, опуская руки ниже, на талию. - Нельзя Тошей-! - запротестовал Адуев, но его заткнули поцелуем. Обаяние момента заставило молчать рассудок, он отвечал на поцелуй, хотя и слабо, чуть внятно, дрожащими руками крепко сжав край чужого сюртука. Он все не мог поверить, что все дошло до этого. Вся его жизнь вмиг перевернулась с ног на голову. Александр застонал, но не от любви, а от удовольствия и от горя. Все внутри него натянулось струной, и горячее, дьявольское возбуждение вспыхнуло, как стог сена сухим летом. Он толком не спал три ночи, не ел два дня и не имел никаких сил отталкивать. Но хуже всего все его желания, напротив, не видели нужды в том, чтобы отталкивать. Он бы ни за что не признался бы, но тяжесть чужих рук на талии нравилась ему. Граф действовал как вино на него: чем дольше целовал, тем больше кружилась голова, тем больше ему это нравилось, тем сильнее он отвечал и, не рассчитав силу, случайно опрокинул гостя на кровать, сам нависая сверху. Смущенный внезапно разорванным поцелуем, рывком из беспамятства в реальность, на встречу мягкой улыбки зацелованных графских губ, Адуев неловко попытался встать с чужих бедер, но лишь вырвал у себя и Новинского неровный, хриплый, абсолютно неприличный вздох. - Пустите... - прошептал слабо Александр, прикусив губу, пока чужие руки опустились с талии на бедра, трогая сквозь ткань ставшею чувствительною кожу. - Я и не держу, - со смешком поднял руки вверх граф, откровенно наслаждаясь своим прижатым положением. Адуев насупился и, опустив голову, неловко стал разглядывать пуговицы чужого сюртука под пылающими от соприкосновения с телом графа рук. Вся эта ситуация до безумия его смущала, но почвы под ногами он не чувствовал - отступать было некуда. Но он и не знал, что делать следовало дальше. А потому попросту лег полностью на графа, утыкаясь мокрым от слез носом в шею. Делай, что хочешь, мол. Граф залез руками под одежды, слегка царапая голую, нежную кожу отросшими ногтями, прижал к себе в крепком, долгом объятье, будто и совсем не важен весь остальной мир: ни толпа, ни Наденька, ни Дядя, ни редактор с начальником, абсолютно никто. Он поцеловал Сашу в щеку и, когда услышал мирное сопение, понял, что тот расслабился и заснул. Он сам уткнулся в сгиб шеи, вдыхая родной, желанный запах, подхватил кожу губами оставляя метку и улыбнулся. Ну, теперь никуда не денется...