жуки в цвету.

Он смотрел на себя, будто облитого медью, и мог почувствовать как собственная кожа давит на кости, а те в свою очередь сжимают опутанные стеблями рёбра плотнее, и шипы вонзаются в лёгкие. Глотая воздух, Сайно ощущал как лепестки касаются гортани где-то там, глубоко внутри, и прилипают к ней, вызывая всё новые и новые приступы кашля. Ни среди барханов, в сухой пустыне с её тёплыми ветрами, ни в сени влажных тропических лесов — нигде не дышалось легко. А концентрируясь на необходимости дышать, превозмогая боль в лёгких, весь кислород будто исчезал и то немногое, что питает крохотные ростки сумерских роз внутри, используется против него. При каждом вдохе поперёк горла вставал ком и с придыханием матра чувствовал, как тонкие стебельки врезаются в сердечную мышцу, а при выдохе отстраняются, боль ослабевает, но множество зелёных лепестков предупреждающе обнимают, облепляют всё нутро. Сайно закипал от злости каждый раз, когда с кашлем выплёвывал на ладонь фиолетовые лепестки. Он твёрдо верил, что всё это чья-то ошибка в расчётах, потому что не существует человека, который смог бы хоть немного тронуть его сердце. Но как-то уж так всё случилось, что его не просто тронули — окольцевали зелёными шипастыми стеблями. У генерала махаматры для всех один отстранённый устрашающий подход и исключений быть не может. Даже если в некоторых случаях кажется, что Сайно с добротой души обращается к кому-то, это, вероятно проявление его холодной вежливости. Редкое и ни для кого не обретающее хоть какое-то значение. У него не так уж много приятелей, а людей, которых можно назвать друзьями ещё меньше. Сайно долго размышлял о причине своей болезни и единственный вывод, к которому он смог прийти сразу же был оклеймлён ошибочным, неверным и вообще полной ерундой. В его окружении нет тех, с кем можно без опаски сблизиться, выйти за пределы официоза. Да и мысли такие никогда не возникали в голове — на кой чёрт людям близости? '... — Ты, — перст высокого бестактного юноши указал на него, смотрящего исподлобья, и все взгляды обратились к нему. — Упрямец. Так уверен в себе, да? Библиотечные полы, устланные коврами, приглушали звук шагов. Масляная свеча почти догорела. Два ученика академии, сидя по разные концы стола прожигали друг друга взглядом. Пара-тройка человек за соседними столами внимательно прислушивались к их словам: каждый хотел быть первым, кто доложит профессору о нарушении дисциплины. Почему-то все были уверены, что эти двое вот-вот прекратят свою словесную перепалку и примутся махать кулаками. — Да, — ответил он. Его волосы собраны в хвост на затылке, а отросшая чёлка заправлена за уши. Сидящий напротив человек усмехнулся и отвёл взгляд, окунул перо в чернильницу и принялся что-то быстро писать на пергаменте...' Времени на то, чтобы собраться с духом и обратиться за помощью к Тигнари ушло на удивление много: лесной страж был единственным, кому матра доверял. Только из-за того, что он знает его уже долгое время и за все эти годы никогда не был повязан с ним путами обязательств и одолжений. Тигнари испуганно смотрел на него. Лесной страж подавил в себе всякое чувство жалости, поскольку прекрасно знал как Сайно относится к этому, и как ни в чём не бывало предложил ему присесть и выпить чаю со свежесобранной мятой. Они вместе перебирали в уме общих знакомых, случайных встречных, друзей со времён учёбы в академии, но так и не добились хоть какого-нибудь результата: Сайно всех отвергал. — Я просто не могу испытывать к кому-то таких чувств. Это определённо ошибка, — лицо матры оставалось бесстрастным, лишь едва заметно зарумянились щёки от крепкого горячего чая. — У меня нет потребности в общении с кем-то новым, — продолжал он, устало опираясь щекой на сцепленные в замок руки. — Преступников я не делю по половому признаку. Не захожу в трактиры лишний раз. Не запоминаю лиц, если только листовки с их изображением не развешаны по всему городу... Я не понимаю.. — А что если это... он? — Тигнари спрашивает осторожно, а Сайно хмурится(и приказывает мурашкам прекратить бегать по спине). Матра до последнего надеялся, что лесной страж не вспомнит об этом человеке. — Не может быть, — отрезает он и допивает свой чай, попутно пряча глаза от слишком серьёзного Тигнари. — Раньше вы, вроде как неплохо общались, мне даже казалось... — Чепуха, — чуть повысив голос, махаматра прерывает его. Тигнари за годы знакомства с Сайно успел выучить малейшие перемены в его сдержанной речи в зависимости от изменения настроения, что никак не отображалось на лице: он был раздражен, в небольшой мере зол и напуган. Насколько же глубоки его чувства? Как же давно и как же медленно эти ростки вьются по лёгким, рёбрам, гортани? Как давно он хранит их, что те просочились в самые недры души, ловко скрываясь? Затерянные и прочно вросшие, укоренившиеся, подобно древним алтарям в пустыне. '...Отбросив копьё на землю, он несколько раз сильно бьёт себя по груди, заставляя прокашляться и сплюнуть вязкую слюну вперемешку с кровью на песок. Должно быть, язык прикусил. Всю следующую неделю он замечал, особенно после тренировок, что вдохи сопровождаются хрипами. Врачеватели рекомендовали юноше сократить нагрузки и пить травяной чай два раза в день. Про редкие боли в сердце он решил не рассказывать...' Под конец вечера, Тигнари осторожно спросил, не пытается ли Сайно скрыть что-то от него. На это матра ничего не ответил, а лесной страж лишь вздохнул. Тогда, с жалостью в глазах, Тигнари рассказал ему, что есть только один способ избавиться от цветов, медленно разрастающихся по организму. О способе, побочные эффекты которого полностью лишат Сайно чувств. Такие медицинские практики долгое время использовались, но сейчас считаются запрещенными, а больным выписывают малоэффективные снадобья. В конце концов, заражённые, в большинстве своём, умирают. Но, хвала Архонтам, болезнь встречается немногим реже элеазара. Тигнари не раз говорил, что ему(и уж тем более академикам) всё ещё не до конца понятно по какому принципу люди заболевают: безответная любовь, как основа, но не все бедолаги кашляют цветами. — Изучения в этой области ведутся медленными темпами, мы ни в чём не можем быть уверены, — Тигнари пытается удержать зрительный контакт с матрой как можно дольше, чтобы донести до него всю серьёзность ситуации, но тот лишь кивнул и отвёл взгляд, поджав губы. Коллеи наблюдала за ними издалека. Неприятное обсуждение болезней наставника и матры не хотелось слушать. Она боялась, проснувшись однажды утром ощутить ядовитые семена в своём сердце.

×

Аль-Хайтам ничего не желает делать с раздражённым горлом, с маленькими лепесточками красных пустынных цветов. Он просто смывает их водой, полощет рот травяным отваром и возвращается к работе. Только вот это всё иногда оборачивается против него и к вечеру царапины начинают болеть нестерпимо, каждый вдох сопровождается хрипом. Впрочем, для Аль-Хайтама вся эта ерунда не являлась проблемой в том смысле, в котором это слово употребляют учёные. Скорее – неприятное обстоятельство. И что за нелепый колючий цветок? Можно ли назвать эти маленькие соцветия на кактусах настоящими цветами? Секретарь академии не заостряет своё внимание на таких мелочах. Двойная доза снадобья и целых двенадцать часов спокойной работы. А после кошмарные ночи и это не важно. Он встречает Сайно в одном из коридоров академии случайно, и так же случайно давится воздухом, благо удаётся проглотить подступившие к горлу цветы. И в этом не было ничего особенного. Куда интереснее сопровождающий его Тигнари, впервые за долгое время появившийся в академии. '... Юноша часто болтался без дела по просторным коридорам академии. Он выполнял все задания быстрее, чем сам того хотел; ему надоедало слушать сплетни и глупые шутки однокашников уже только при мысли о них. Поэтому он находил намного более интересным чтение: книги не перебивают и, закончив читать одну, можно сразу же начать другую. Чуть меньше чем читать книги ему нравилось заниматься фехтованием. Но каждый раз, когда он приходил на тренировочную площадку, там уже был этот упрямец с копьём. Не мудрено, что лишь только завидев его, он начинал чувствовать першение в горле: у него на таких людей, как этот, аллергия...' А Сайно лишь выпрямляется, поднимает подбородок повыше и смотрит куда-то за спину Аль-Хайтама, без особого труда подавляя непонятно откуда взявшееся желание поймать его взгляд. — Добрый день, господин секретарь, — Тигнари здоровается из вежливости. Лесной страж выглядит дружелюбным, юноша за его плечом напротив, раздражённым и нервным. Причём, это прочиталось по одним только глазам. Они сегодня у него непривычно тусклые.

×

— Почему бы тебе не рассказать ему? — вопрос Тигнари застаёт его врасплох, но ни один мускул на лице не дрогнул. — Рассказать что? — Аль-Хайтам всем своим видом выражает нежелание разговаривать с ним. Стоит спиной к внезапному визитёру и делает вид, будто ищет что-то на широкой книжной полке. Лесной страж достаёт из сумки герметически-растительную упаковку, с множеством маленьких иголок и парой красных цветов в ней. — Господин Тигнари, с чего вы вдруг взяли, что я причастен к этому... — нарочито придать голосу грубости под конец рабочего дня было ошибкой: Аль-Хайтам закашлялся. Дверь в кабинет закрыта, но и одного свидетеля достаточно. — Он тоже, — коротко бросил Тигнари и отвернулся, убирая пакет обратно в сумку. Аль-Хайтам не поверил этим его словам. Он был уверен, что не хотел верить. — Я не могу понять из-за чего именно вирус мутировал и начал передаваться людям, не находящимся в группе риска. Прецедентов не обнаружено. — у Тигнари слишком проницательный взгляд, а у Аль-Хайтама высоко развита способность скрывать эмоции. Казалось, что лесной страж хочет найти подвох в его холодных глазах. Верить словам Тигнари вот так вот без сомнений было нельзя. Как минимум потому, что всё сказанное в стенах академии должно быть подтверждено наглядным способом. От этого и тревожно и спокойно одновременно. Что значит это простое, сказанное с лёгкостью, 'Он тоже?'? Тоже болен? Тоже не понятно по какой причине харкает цветочными лепестками? Тоже влюблён в кого-то, сам того не осознавая? '...Однажды они столкнулись в дверях лазарета и по привычке одарили друг друга злыми недружелюбными взглядами. — Смотри под ноги, — буркнул светловолосый. Только сейчас замечается, что чёлка у него короче обычного и теперь не прячет за собой алые глаза. — Прошу прощения, — кивает и заправляет прядь своих волос за ухо. Усмехается про себя и отступает чуть в сторону, уступая ему дорогу. Тот ничего не говорит и быстрым шагом скрывается за поворотом. Невольно он касается своих коротких волос на затылке, всё ещё смотря ему вслед...' Нескончаемый поток вопросов, мысли, кричащие одна громче другой – явление чуждое секретарю академии. Но сейчас внутренний крик был его инициативой, постыдная потеря контроля над собой как ещё один симптом глупой цветочной болезни, умноженный в масштабах под действием снадобья. — На каком основании вы делаете такие выводы? — брошено как бы невзначай, на самом деле страшась услышать правду, неизвестную даже себе самому. — Сайно мой друг. Я знаю его. — ответ матры позволил секретарю выдохнуть и вновь наделить свой голос уверенностью. — Могу посоветовать пару переведённых мной трактатов о мутациях и искусственных модификациях вирусных заболеваний... — Ты умный человек, Аль-Хайтам. Неужели не сможешь решить такую простую задачу? — Не привык мелочиться.

×

Смотря на спящего Сайно в упор, почти не моргая, Аль-Хайтам пытался убедить себя, что нет никаких мыслей, нет повода считать его причиной своего больного сердца, нет ничего, о чём стоит волноваться. Свет обнимал витражные стёкла и ложился на стены бледными цветными пятнами. У Сайно безжизненно белые волосы и смуглая кожа, которая в тени начинала походить на ночные пустынные пейзажи. У него слишком прямой нос, слишком ровный лоб, слишком острый подбородок, слишком тонкие брови и аккуратные бледные губы. Глаза Сайно открылись как раз в тот момент, когда Аль-Хайтам со вздохом поднялся с места, оставив так и не открытую ни разу за сегодня книгу на тумбе. 'Филосовские воззрения народов пустыни' Он сделал пару шагов по направлению к двери, попутно взъерошив волосы, обернулся, потирая глаза и когда отнял руки от лица, заметил приподнимающегося на локтях матру. — Генерал Махаматра чувствует себя лучше? — насмешка, обращённая к его глазам получилась непривычно тёплой. — Физическое состояние в норме, — но в ответ никаких привычных грубостей. — Да ладно, я пытаюсь шутить как ты. Или вместе со всем спектром эмоций ты утратил ещё и своё потрясающее чувство юмора? — от того, какими стеклянными глазами Сайно смотрел на него, стало жутко холодно и уголки губ опустились сами по себе. — Что ты здесь делаешь? — матра окончательно уселся на больничной койке и принялся разглядывать свои забинтованные предплечья. — Тигнари пришлось вернуться в Гандхарву раньше. Он попросил присмотреть за тобой, — Аль-Хайтам решается всё же подойти ближе, вернуться на своё место и замереть там, наблюдая за махаматрой. — Не утруждайся, — кидает он и, чувствуя на себе чужой взгляд, поднимает голову. — Признайся я тебе сейчас в любви, ты ничего не почувствуешь. Правда ведь? — слова сами по себе слетают с губ. Аль-Хайтам никогда не позволял себе таких глупостей, но сейчас... Он из последних сил держался, чтобы окончательно не предаться чувствам. И ненавидел себя за это больше всего. Сайно моргает, как шарнирная кукла, даже не хмурится по привычке. Просто смотрит на него открыто, без смущения и у Аль-Хайтама сердце само по себе сжимается. Он не успевает захватить книгу с тумбочки, поднимается с места и, уже в дверях, с хрипом бросает через плечо: — Поправляйтесь скорее, генерал махаматра. Дверь больничной палаты мягко захлопывается. В стеклянной вазе на деревянной тумбе близ кровати две тонкие, хрупкие розочки, едва затронутые увяданием. А Сайно и впрямь ничего не чувствует. Спокойствие, трезвый взгляд на мир, холодный разум. Его всё устраивает. И в памяти не останутся раскрасневшиеся уставшие глаза и дрожащие руки. Наконец-то. — Сделай ты это раньше, я бы всё равно ничего не почувствовал, — слова слетели с губ внезапно, Сайно и сам не успел понять, что произнёс свои мысли вслух. Аль-Хайтам за дверью усмехается, совсем не горько, от души. На подсознательном уровне он уже давно знал о том, что генерал махаматра виновник цветения колючих цветов у него в груди. И дело не только в его нежелании признать это, а скорее в сложности устранения проблем, которые повлечёт за собой это признание. Секретарь академии, само собой, не дурак. Усложнять себе жизнь, пусть и столь укороченную, он не собирается. Для Аль-Хайтама исход был давно известен: матра избавится от своих чувств, а он должен будет жить с ними. Или поступить так же. В том, что в обоих случаях всё пройдёт гладко никто уверен не был. Смерть его не страшит и, он уверен, до тех пор, пока это так, всё будет в порядке. Как учёный, Аль-Хайтам не должен так беспечно смотреть на всё это. Сайно почти не изменился. Теперь, разве что не слышно смеха из кабинета матр, и, возможно перед нарушителями он предстаёт менее суровым(раньше, когда он вёл их под конвоем на заседание суда, на лицах учёных оставались тени страха, ужас, испуг, а сейчас это просто смиренная покорность перед неизбежно настигнувшей их справедливостью). Аль-Хайтам мысленно выдыхает с облегчением, но вот вздохнуть с каждым днём становится всё труднее. В последнее время он вынужден заканчивать с работой раньше обычного — головные боли, как побочный эффект от снадобья, терпеть всё труднее. Он даже задумался о том, чтобы поступить так же как и матра, но что-то постоянно останавливало. Вероятно, медлить с такой хворью нельзя: Аль-Хайтам понял, что отныне он себе не хозяин. В большей степени. В один из таких вечеров генерал матр зашёл к нему в кабинет, чтобы спросить что-то об изменениях судопроизводственного процесса. — Что это с вами? — голос без тени эмоций, будто вопрос задан нехотя, будто по велению странного механизма, полностью перепрограммировавшего матру. Аль-Хайтам трёт виски, жмурится и, вновь открыв глаза, отвечает: — Порядок. Сайно поджимает губы и подходит ближе к письменному столу, кладёт на него несколько сшитых нитками папок и открывает одну, начинает рассказывать что-то, водя пальцем по тексту. Аль-Хайтам понимает, что из-за шума в ушах не может разобрать ни единого слова. Тогда он чуть наклоняется вперёд, ощущая лёгкое головокружение, и обхватывает руку юноши своей. Тот смотрит на него и не знает, что нужно сделать. — Скажи, каково это, жить без чувств? Сайно не отвечает, а секретарь академии заходится в приступе кашля, склоняясь к столу, содрогаясь всем телом, но не отпускает его руки. — Позову, лекаря, — коротко бросает он, когда Аль-Хайтам тяжело дыша утирает уголок губ свободной рукой, стряхнув перед этим красные лепестки со стола на пол. Сайно не успел подняться с места, как его вторую руку перехватили. — Не нужно, — махаматру тянули за руки через весь стол, но он не выразил ни капли недовольства. Он же вообще ничего не может выразить теперь. — Скажи, ты ведь не утратил воспоминания вместе с чувствами? — Полагаю что так, — он отвечает спокойно, смиренно глядя в странно блестящие глаза держащего его запястья крепкой хваткой секретаря. — Тогда... расскажи, каково было любить меня? Цветущие паразиты изредка берут верх над разумом, и только благодаря воле и выдержке Аль-Хайтам может контролировать это. А сейчас.. Эти паразиты его грустными глазами из-под век смотрят на матру, как будто ждут чуда вместо смертельного приговора. Аль-Хайтам примерно может себе представить, как сейчас выглядит в глазах Сайно, но усталость и истощение сломили фронт обороны, который он выстраивал день за днём, пытаясь сохранить хрупкие крупицы разума, не позволить себе пасть под чарами глупых чувств. — Вы бредите. Я позову лекаря, — Сайно наконец, высвобождает свои руки и отходит на пару шагов от письменного стола. Аль-Хайтам рассмеялся: — Меньше знаешь – крепче спишь, да? Взгляд Сайно, ничего не выражающий спустя немного времени уже не пугал. Он ведь и раньше был таким, большую часть времени. По крайней мере, Аль-Хайтам не был удостоен чести видеть смену эмоций на его лице вблизи. Потеря эмоций – не потеря души. И так можно жить, тем более в стенах академии. — Верно, меньше знаешь – крепче спишь, — матра кивнул и, убедившись в том, что Аль-Хайтам пришёл в себя, вернулся к папкам с документами. — И всё же ты не разучился шутить! — грустно усмехнувшись, едва слышно пролепетал секретарь академии. Сайно помнил всё, но более не понимал всей ценности воспоминаний. Они ничем не отличались от пергамента, исписанного отчётными докладами. Чёрное на белом, кратко и по делу. Рассеянные взгляды, молчаливое презрение, шутливые перепалки, неосознанные касания, забытые обещания... И дальше туманные безразличные встречи, никогда не пересекающиеся взгляды украдкой и сухие формальности. Теперь у Сайно нет ничего и это совсем его не тревожит. Аль-Хайтам ещё некоторое время удачно скрывал свою болезнь, но когда на одном из утренних собраний его речь оборвалась с хрипом, тайное стало явным. Шумиха, стремительно набирающая обороты после этого случая, не могла улечься ещё очень долго. Коллеги советовали избавиться от заражённых органов, сочувствовали и смотрели с жалостью, смотрели с высока. — Я, пожалуй, останусь при своём мнении, — отвечал он с улыбкой. И с каждым днём чах. Его отстранили от дел, уложили в закрытую палату лазарета при академии и оставили на попечение лекарей. — Когда источник знаний исчерпал себя – выбросьте его и найдите новый, — Сайно вдруг появился в дверном проёме, где-то в полдень. У него в руках книга, которую Аль-Хайтам забыл в тот день. — Я теперь не знаю кто я. Нет уверенности в том, что я всё ещё тот самый генерал махаматра. Я чужак сам себе, но не глупец, — холод в голосе действует на Аль-Хайтама отрезвляющее, подобно свежему ветру. Он сжимает запястье своей правой руки, чтобы ненароком не потянуться к матре, не коснуться его. Он знает, что этого только хуже будет. То, что он пришёл уже плохо. — Я не знаю, что вы чувствуете сейчас, но выглядите откровенно говоря жалко. Мне велели присмотреть за вами, — Аль-Хайтам не успел понять, как ладонь Сайно коснулась его волос, откинула пару прядей, падующих на лоб, и мягко коснулась щеки. — Потеря ценных ресурсов скверное событие, они хотят отдать почтение, даруя желанное в последние минуты жизни. Аль-Хайтам точно знал, что эти заносчивые мудрецы не позволят ему умереть так просто. В его груди обжигающе билось сердце и злость, вперемешку с радостью сбивали дыхание, врезались в черепную коробку и давили на веки. Будь проклят тот, кто так умело подшутил над ним, отправив сюда этого чёртового Сайно только для того, чтобы он пострадал подольше перед лишением всех чувств. Аль-Хайтам, превозмогая боль в груди смеётся. — Я не умру, глупый матра, — Сайно так же отчуждённо смотрит, всё ещё грея своей ладонью плечи Аль-Хайтама. — Знаешь почему? Без ответа. — Я никогда не жил, — он произнёс это с досадой, с покорностью. Принимая свою судьбу закрывает глаза и склоняет голову в другую сторону от матры. Сайно смотрит на него в упор, и не видит ничего. У него самые обычные черты лица, самый обычный голос. На самом обычном лице колючки оставляют царапины. Сайно смотрел, как человек перед ним медленно покрывался зеленью и ничего не чувствовал. Пару месяцев спустя ведущие лекари академии смогли окончательно искоренить все цветы, порождённые семенами вируса, из организма Аль-Хайтама. Всё же, они оказались слишком трусливы и мелочны, не захотели терять ценного сотрудника и в столь короткие сроки поставили его на ноги. Обычный человек, страдающий от точно такой же болезни, если и получит хоть какую-то помощь от медиков, то она по объемам и эффективности явно будет в несколько раз уступать тому, что получил Аль-Хайтам. Но он не желал этого. Помощь превратилась в издевательство. Потому что Аль-Хайтам не имел такого чувства долга и чести как Сайно. Ему с каждым днём всё труднее было просыпаться, не чувствуя совершенно никакой радости от пробуждения, любимого чёрного кофе, любимых закусок, любимой сортировки документов, любимой работы с графиками... Тяжёлым было именно это осознание, – чёткое, ясное, простое – что он и не сможет никогда больше наречь что-то 'любимым'. Он не был уверен, что кофе, который пьёт по утрам – любимый, закуски – любимые, работа – любимая. Неприятнее всего было смотреть на Сайно(это была неприязнь такая, какая появляется от тоски; и если эмоциональный спектр в значительной степени ограничился, то органы чувств функционировали нормально; слабый отклик при виде его, при мыслях о нём был, но будто бы где-то далеко, оставлен позади). Если бы мог, Аль-Хайтам точно вздрогнул бы от укора совести, от сожаления. От того, что не может чувствовать того же, что раньше. Все мысли, все слова и желания утекли словно песок сквозь пальцы. Он помнил каково это было: наблюдать за Сайно, слушать его голос, отражать отработанные выпады в атаке, говорить с ним... И сейчас так просто отказался от этого. Предал забвению. Всё, что было с ними стало казаться сюжетом прочитанной когда-то давно книги. Что-то забылось, а чего-то и не было вовсе. Наверное, самое время открыть ещё одну книгу, чтобы так же забыть о ней и потеряться в обрывках воспоминаний.

'...Но если решишься дождаться меня на краю

Не вынимай стрелу - уже не болит...*