Испытуемые

— Мне… Надо вернуться. Надо.       Лиза говорит неуверенно, прячет взгляд тёмных глаз и едва заметно покачивается на месте. Ужасно худая, ужасно измученная, не похожая на других.       Салли смотрит с сочувствием, садится рядом. В палате они одни, потому что палата одноместная и больше походит на клодовку (из неё и переделана), ведь никто не хочет ухаживать за психически больной черной «папуасской» девкой. И между ними неловкое молчание.       Лиза младше почти на десять лет, но по её виду Салли кажется, что разница куда меньше, а то и уходит в другую сторону — в которой Салли выглядит практически девчонкой рядом с невысокой, худой фигурой, больничная роба которой явно не по размеру и открывает острые, но красивые плечи. — Я… Скучаю по старосте. По другим.       Над жёсткой койкой Лизы приклеен к стене лист бумаги со странным знаком. Салли не знает, почему именно этот треугольник символизирует «удачу», но не спрашивает. Достаточно того, что Лиза поделилась с ней значением.       И сейчас двигается к ней, прижимается тёплым телом, настолько худым, что ещё чуть-чуть и его можно будет принять за эфемерное. — Не сейчас. Не через три дня. Ты ещё слаба, нужно восстановиться. Поспи немного. — Ты будешь со мной?       Вопрос звучит совсем тихо, так, что сперва Салли думает, что ослышалась. Звучит сокровенно и интимно, так, будто Лизе Шервуд, «маленькой папуасской девке», Салли Смитсон очень дорога. — Да. — У тебя… Красивые волосы. Яркие, как огонь.       Говорит Лиза, засыпая, и Салли оставляет её одну, касаясь руки, которую до этого сжимали тонкие пальцы.

***

      Дом, отведённый им Сущностью, больше лечебницы и походит на крытый квартал со своими улочками и кофетериями. В нём три этажа, он сделан из некогда красного кирпича и коридоры его практически пустые внутри. Повсюду множество дверей, ведущих в комнаты обителей, настолько большие, что их с лёгкостью можно принять за квартиры. У Салли такая тоже есть — аккуратная в спокойных бежевых тонах и горой подушек по всему периметру — в правом крыле первого этажа. Но сейчас Салли не возвращается в неё. Она поднимается на третий этаж, осторожно идёт по заброшенному на вид коридору и останавливается у телепорта-ловушки, бесполезного сейчас, но являющегося важной составляющей Лизы. Неловко стучится.       Лиза открывает дверь сразу же и, кажется, теряется, опуская когтистую руку. Салли улыбается, поворачивая голову, спрашивая разрешение. Лиза что-то клокочет, лишенная возможности сказать хоть слово, и в клокотании Салли замечает тихие, тёплые нотки, сравнивая его с курлыканьем голубей.       В квартире у Лизы всюду пыль и болотный запах. Развешанные пучки трав, настоящие, не искусственные, как многое в тумане. На всех стенах начертаны знаки «удачи», темнее обоев лишь на пару оттенков, и открыт сундук с предметами, в которых Салли узнает наручники, кусочки платья и множество детских туфелек. Она также кидает взгляд в сторону заброшенной кухни, зная, что в холодильнике хранятся сердца и уши, имеющие свойства пачкать всё вокруг себя. У каждого из них есть такой сундук, такой холодильник, некое подобие жизни, которой были лишены.       Салли вздрагивает, когда Лиза касается её волос. Гладит, будто завороженная, пропуская через когтистые пальцы. Улыбается в ответ, пусть и не видит больше в провалах глазниц Лизы Шервуд восторга и восхищения. Она помнит, и это сейчас самое важное.       Салли аккуратно ложится рядом с ней на старую, рискующую вот-вот развалиться кровать. Касается рукой узоров на иссушенном тварями теле. С кривой усмешкой вспоминает, как пыталась их вытереть, по привычке, ввработанной годами работы в лечебнице. И как Лиза зашипела на неё, как испугалась, разозлившись от собственной реакции. Лиза сжимает её руку в своих тонких пальцах.       Уходя по зову сущности, Салли видит несколько новых символом над кроватью Лизы.