painfully

Сехун садится на прохладный пол и прижимает колени к груди, обнимая их руками. Он следит за ладонями Чонина, подкладывающего в костер, приютившийся в чашке посреди комнаты блестящие картонки и фольгу от конфет, следит за внимательными глазами и совершенно пепельными волосами, лоснящимися отражением вздрагивающего пламени. Сехун почему-то совсем не боится, что огонь может поползти куда-то за пределы своей обители и поджечь квартиру, когда перебирается к Чонину за спину и осторожно целует между лопаток через одежду. У Чонина великолепное тело с кожей на несколько тонов бледнее сехуновой, наверное, только потому, что Сехун болезненно бледный и пронизанный черникой ниточек вен. У Чонина постоянно запястья разрисованы крестиками алых неоновых чернил, которые он подрисовывает почти каждые три с половиной часа, а под левой лопаткой надпись на латыни, перевод которой Сехун забывает через восемь минут после своего вопроса. У Чонина губы, которые Сехун самозабвенно целует и чувствует свое необъятное счастье в сконфуженных улыбках. У Чонина странные мысли в голове, которые он озвучивает невпопад, когда уже совершает что-нибудь слишком сумасшедшее для других. Сехун прижимается губами к чужому плечу и закрывает глаза, чувствуя на лице жар от огня. В комнате становится душно и под потолком собирается прозрачный дым, хаотичными завитками путешествуя в подгоревшем воздухе. - Пойдем, - Чонин накрывает чашку с огнем какой-то никому не нужной и потрепанной книгой, и торопливо вскакивает, хватая Сехуна за руку. Тот не удивляется и еле успевает захватить какие-то вещи с дверной ручки, чтобы не замерзнуть в едкие четыре двадцать шесть утра. - Тебе холодно? - спрашивает Чонин, когда Сехун укутывается в ветровку лучше, накрывая чужие плечи одеждой. Юноша сплетает пальцы и отрицательно мотает головой, старательно переступая через торчащие из земли корни. Сехун почти не помнит, как прижимался к Чонину спиной в тесной загородной маршрутке и как тот устало опирался подбородком о плечо. Слышно гулкий шум лесной железной дороги, от которого стайка птиц вспархивает из своих гнезд. Чонин мягко улыбается и идет чуть быстрее. Сехун никогда ничего не спрашивает, потому что до последнего доверяет всему, что делает и говорит Чонин. Сомневаться нет повода и времени, в голове слишком много молодого рвения и слишком безнадежной потребности жить. Сехун любит Чонина еще и за это. - Боишься? - интересуется Чонин, переступая через рельсы и протягивая руку Сехуну. Тот уверенно сжимает чужие пальцы и делает шаг, полагаясь на почти мертвую и успокаивающую тишину леса. Чонин ложится вдоль рельс и закрывает глаза, вдыхая чистый лесной воздух полной грудью. Через тридцать восемь секунд Сехун оказывается рядом и вновь стремится сплести пальцы. Утреннее небо отражается от шоколадной глубины глаз, когда Сехун рассматривает сиреневую вату облаков и гладит внутреннюю сторону чониновой ладони. Острые и пыльные углы шпал больно впиваются в спину, но Сехун терпит и медленно дышит. - Поцелуй меня, - тихо произносит Сехун и встречается взглядом с Чонином. Он привстает и наклоняется над чужим лицом, смыкая губы. Чонин целуется предельно нежно и приятно, Сехун доверчиво приоткрывает перед ним губы и запутывается тонкими пальцами в чужих серых волосах на затылке, натыкаясь на влажные веточки травы. Они целуются до первого стука колес, и Сехун чувствует, как замирает его сердце, в панике отрываясь от чониновых губ и вопросительно испепеляя его взглядом. Они едва успевают убежать и спрятаться, когда поезд рассекает воздух только что оставленного воспоминания на железных рельсах. Сехун кусает раскрасневшиеся губы и выжидающе смотрит в темно-зеленую глубь леса. Они бродят по шуршащей с прошлой осени листве до первых капель зябкого дождя, впитывающегося в волосы и одежду на плечах. Они мокнут до самой кожи прохладных тел. Чонин смотрит на дрожащего Сехуна и уже начинает думать, что пора уходить. Сехун молча идет следом. `` Чонин бережно снимает с Сехуна ветровку с футболкой, касаясь его острых позвонков губами. Сехун сутулится и тихонечко выдыхает, когда чужие теплые губы на четыре позвонка ниже шеи. Чонин гладит острые плечи и ощупывает предплечья вниз к локтям и запястьям, встречаясь ладонью в ладонь. Поцелуи остаются на шее и в уголке челюсти, после чего смыкаются на губах. Сехун дрожит еще сильнее, когда Чонин плотно прижимается к спине обнаженной грудью и шепчет что-то о том, что нужно потерпеть. Сехун тихо соглашается и наблюдает, как Чонин достает из пачки сигарет блестящее лезвие, опускаясь на кровать. - Иди сюда. Сехун послушно садится перед Чонином, и тот расставляет чужие ноги, осторожно поглаживая бедра и приближаясь совсем близко. Он шепчет, что это вовсе не больно и целует внутреннюю сторону бедра, поглаживая нежную кожу подушечками пальцев. Сехун наблюдает за острым предметом в чужих руках и чуть заметно сжимается, когда лезвие касается кожи и открывает маленькую ранку с темно-красными бусинками крови. Через шесть таких ранок Чонин перечеркивает их вертикально и оставляет чужое тело в покое, собирая кровь пальцами, виновато зацеловывая искривленные сехуновы губы. Тот напряжен еще несколько секунд, прежде чем расслабиться под чониновой спиной. `` Сехун лежит у Чонина на коленях и нежится его ласковыми руками на своей коже. У Чонина бархатный голос, рассказывающий про горящие луны и тусклые звезды, и все это кажется слишком реальным, когда над головой широкое блестящее небо. Чонин уговаривает найти край всего мира, потому что там начинается свобода. Сехун непременно соглашается и рассматривает яркие созвездия из-под кромки небесных глаз ночного существа из чониновых снов, переписанных на сожженный серебряный картон. Сехун постоянно думает о том, зачем сжигает чужие сны по утрам каждую среду или вторник, и зачем Чонин бросает в огонь со своими снами блестящие фантики дешевых конфет. Сехун смотрит сверху вниз на сонного Чонина и его голубоватые в ночной луне волосы, зачесанные назад. Он кажется каким-то ненастоящим, и из-за его нелогичных мыслей Сехун боится, что ничего этого на самом деле нет, и что они двое - часть чьего-то кошмарного, или, наоборот, приятного сна. Сехун трогает свои порезы через одежду и нажимает на перечеркнутые линии, чувствуя странную боль вкрапления царапинок. Чонин улыбается следом и указывает пальцем в блестящую от ночной росы паутину, брошенную одиноким пауком. Сехун запоминает. Чонин тянется за хрустальной и старой пепельницей, торопливо подкуривая свои дешевые сигареты и посылая истлевший пепел по ветру ночной улицы. Сехун поднимается с чужих колен и опирается на них руками, приближаясь к лицу Чонина и целуя в уголок губ. Чонин позволяет Сехуну затянуться, и тот выдыхает воздушный дым в чужую щеку, снова покрывая осторожными поцелуями. Чонин держит Сехуна за подбородок и открывает его рот большим пальцем, выдыхая дым в раскрытые губы. Сехун подается вперед и целует Чонина с дымом, чувствуя волнительную дрожь в моренгеимых впадинках своей груди. Они встречают озябший рассвет тишиной пространства между губами, не разговаривая и стараясь меньше дышать, оставляя кислород для других спешащих под своим балконом. Чонин подрисовывает крестики на запястьях и смотрит на них в утренних сумерках, наблюдая, как алые линии начинают тускнеть. Сомневаться нет повода и времени.