Ангедония.

С самого начала Одасаку говорил, что это временно, а Осаму всячески отмахивался, отрицая это, целовал в щеку и показательно смеялся. Дадзай считал, что Ода преувеличивает, говоря, что это максимум на год. Но тот ни разу не преувеличил. Он без грусти говорил жестокую правду своим спокойным будничным тоном. Эта правда была так очевидна. Осаму не было грустно, вовсе нет. Ему хотелось биться в бессилии и отчаянии. Дадзай никогда не был достаточно серьезным во взаимоотношениях с людьми. Как и не был серьезен, разглядывая глаза Оды, пытаясь ощутить, найти хоть что-то, кроме мягкого отражения плескающегося в бокалах виски. Беззаботности в нем было слишком много, как и самоуверенности во всем, включая всего, что было связано с отношениями. Ведь это же Ода, с ним все будет стабильно. Одасаку лишь спокойно наблюдал, продолжая твердить: тебе не интересно со мной. Осаму как обычно отшучивался, а потом пропадал на пару недель после миссий. И ни звонка, ни сообщения. — Ты не любишь меня. Я для тебя просто привычка. — Это не правда. Ну, что ты заладил!? Почему ты так думаешь? — Потому что я это вижу. Он видит его незаинтересованность. Чувствует каждой клеточкой кожи. Холод, безразличие, пустота. Это обжигает сильнее, чем касания вечно холодных пальцев к животу. Ему не нужен Одасаку, ему лишь нужно осознание того, что где-то есть человек, полностью принадлежащий ему. Эгоистично? Да, так оно и есть. Вот они — любимые грабли Одасаку: говорить о цинизме и предрассудках, а потом жалеть, прощать, желать. Любить до мигреней, хороня в душе глубокую привязанность. — Нам нужно расстаться. — Нет, не нужно. И хватит уже это повторять, ты нужен мне. — Я тоже тебя не люблю. Ложь. Он нагло врет, выплевывая букву за буквой в чужое лицо. Смотрит прямо и привычно спокойно, будто ничего такого не происходит, периодически так же буднично отводя взгляд. Он не может долго смотреть Осаму в глаза, иначе тот все поймет. Дадзай всегда видел людей насквозь, хорошо разбирался в их эмоциях, во всех кроме своих собственных. Для Осаму это как прямое попадание в солнечное сплетение, для него это разрушительно. Тем не менее, он по-прежнему не любит, как бы сильно не старался себя в этом убедить. Он привык, что Ода рядом, что он любит: вот и все. Но ему всегда было этого бесконечно мало, ему всегда чего-то не хватало. Ода не в первый раз наблюдает, как во взгляде Осаму что-то ломается. Однако успокаивать его не будет. Это лишнее, это сделает только хуже. Нет смысла пытаться разбудить труп, он, очевидно, мертв. Выявление причины смерти никак не поможет его оживить, но, по крайней мере, не допустит новых смертей.

***

Осаму впервые его целует после одной из крайне тяжелых миссий. В огненно-рыжих волосах запекшаяся кровь, а Дадзай насквозь пропах землей и мольбой о жизни тех, кто лежит у них в ногах. Пара сломанных пальцев, и они уже выдали своего босса с потрохами. Он гладит чужое, взмокшее после интенсивной битвы тело и чувствует себя не правильно. Почему ему так нравится целовать кого-то другого? Поцелуй пропитан нежностью и страстью и ощущается, будто на рану сироп льют, он смешивается с кровью и гремучей смесью стекает вниз по запястьям. Ощущается как измена. Этот поцелуй для него ничего не значил, если бы не был таким: спустя два месяца расставания, когда осталось фантомное ощущение "несвободы". Этот парень, кажется, идеально подходил, чтобы заполнить внутреннюю пустоту, вызванную невыносимой скукой и одиночеством. И он целует, сжимая рыжие локоны в кулак, тянет за них и дышит так громко и хрипло, что это заглушает крики отчаяния и пустоты, ставшие его пожизненными спутниками.

Правило номер один: относись к ним, как к игрушкам.

— Твои Овцы не научили тебя ничему стоящему, все приходится делать самому,— он хрипит это в чужой рот, гадко ухмыляясь, за что получает укус в нижнюю губу. На языке моментально чувствуется привкус железа. Гад, прокусил до крови. — Ты знаешь, куда тебе стоит пойти. — Ты знаешь, что вместо этого я предпочел бы тебя. Осаму отстраняется первым, и кинув какой-то невнятный подкол на прощание, скрывается за зданием, зачистка которого была их сегодняшней миссией.

Правило номер два: если первое провалено — убивай или беги.

Дадзай прочищает горло неразбавленным виски. Почему это ощущается как измена? Потому что он привык, что Ода всегда рядом? А быть может это от того, что он впервые почувствовал что-то в ответ? Это был не обычный поцелуй, Осаму хотел целовать, Осаму сам и искренне желал этого. Не то что бы, он не любил целовать Одасаку. Конечно любил. Но это всегда приносило только физическое удовлетворение и ничего более. Осаму было этого чертовски недостаточно.

***

Правило номер три: всегда держи свои чувства под контролем.

Осаму вжимается в стену лопатками и расширившимися от удивления глазами наблюдает, как бордово-чёрные узоры расплываются по коже Чуи, как он ломано поднимается на ноги и делает несколько шагов. Это было первое проявление Арахабаки. Накахара, с отсутствием сознания и застланными сумасшествием глазами, разошелся не на шутку. Его соперники стреляют, но пули отскакивают в стороны, направляясь в них самих же, пока Арахабаки, получивший наконец свободу, упивается криками боли. Тело Чуи не выдерживает. Дадзай видит кровь из носа, рта и даже ушей и начинает не на шутку переживать. Он не уверен, что на таком Чуе, отдавшему сознание Арахабаки, сработает его способность обнуления, но видит, что еще чуть-чуть и Чуя не жилец. Его накрывает паника. Накахара загоняет последнего оставшегося в живых противника в угол, и Осаму всё-таки решается попробовать. Чуя хрипит и рычит, его кости хрустят под напором чудовищной силы. Лицо уже полностью залило кровью, а в ладонях начинает сгущаться чёрная сфера, тогда Осаму успевает подобраться к нему и схватить за обнажённое запястье, одновременно пристреливая последнего из выживших противников. Чую ведет вбок, он кашляет и падает на колени. Осаму опускается рядом с ним, обеспокоенно заглядывает в чужое лицо и с облегчением замечает, что глаза теперь прежние, и чёрные ленты исчезли с тела, оставляя после себя только травмированную, будто от ожогов, кожу. — Что... — на большее его не хватает. Накахара падает, теряя сознание, Осаму едва успевает его подхватить. Его взгляд мечется по лицу Чуи, лежащего без сознания на его коленях. У него получилось, Чуя дышит — он жив. Осаму набирает единственного человека, которому все еще может доверять. — Одасаку, нужна помощь,— выпаливает он, сразу как перестает слышать гудки.— Я на задании по зачистке той группировки, месторасположение которой ты расследовал. В общем, мне нужна помощь. Я… Мой напарник потерял сознание, а сам я сейчас не в лучшей форме, не дотащу. — Набери боссу, он вышлет подкрепление. — Не стану. Нельзя чтобы Мори видел меня… Таким,— голос в конце предательски дрогнул. — Это из-за Накахары?— В трубке повисла тишина. — Я понял, буду через двадцать минут. Одасаку обещает помочь. И он помогает. Он видит их обоих на заднем сидении своей машины, оба в ужасном состоянии: Чуя с головы до ног в крови, а у Осаму слегка подрагивают руки, которыми он перебирает спутанные рыжие локоны. Отвратительно. Ода предпочитает на них не смотреть. В душе гремит жгучая ревность, вперемешку с желанием наконец избавиться от эмоциональной привязанности к человеку с именем Осаму Дадзай.

***

Чтобы выбраться из лазарета, Чуе понадобилось два дня. И все это время Дадзай был рядом. Все три правила с треском провалились, но Осаму сейчас искренне плевать, потому что он жадно целует Накахару, чувствуя, как от сквозной дыры в груди не остается ни следа. Слишком приятно. Слишком горячо. Сердце взбудораженно трепыхает в груди, а мозг опустел и поплыл, как от ударной дозы высокоградусного алкоголя. Осаму испытывает такое впервые. Они целовались до жгучей боли в груди, скопившейся из-за нехватки воздуха. Чуя отстранился первым, запрокидывая голову и громко дыша. Дадзай жарко выдыхает, целуя его горло и подбородок. Обхватив ладонью затылок, он притягивает назад рыжую голову, возвращая в прежнее положение, и вновь жадно накрывает чужие губы своими, утягивая в новый, ещё более пылкий поцелуй. Дадзай никогда еще не целовался так — чтобы до ослабевших коленей, поехавшей крыши и пожара в паху. Накахара цеплялся руками за его плечи, драл пальцами рубашку. Протискивая руку между их телами, он хватает воротник рубашки Дадзая и рвет рукой вниз, выдирая пуговицы из петель. От сильного рывка Осаму ведёт вперёд. Он заглядывает в раскрасневшееся лицо Чуи совершенно пьяными глазами. — Тише, тише,— лихорадочно зашептал он, принявшись расстегивать оставшиеся пуговицы самостоятельно, сбрасывает вещь на пол. — Черт, твои гребаные бинты, — с досадой стонет Накахара, помогая Осаму раздевать себя. — Сейчас…

Правило номер четыре: не привязывайся и не доверяй.

На ощупь Осаму открывает ящик стоящего рядом комода, достает оттуда кинжал и протягивает лезвие Чуе, рукоятью вперед. Он расплывается в пьяной улыбке, обнажая свою шею. — Режь. Дадзай с упоением наблюдает за тем, как расширяются зрачки Накахары в немом изумлении. Все правила с треском провалены, а он безвозвратно и по уши влюблен. Осаму чувствует пожар, разгорающийся все больше, в собственной груди, когда лезвие проходится вниз по горлу, вспарывая бинты. А с губ слетает фраза, кружащая голову уже несколько дней: — Я наконец-то тебя отпустил.