Под панцирем

Когда Артём прокрался в комнату, Ульман сидел на кровати, и, кажется, задумчиво изучал приклеенный к стене календарь. Работа какого-то местного мастера: на куске ватмана плескалось море с черно-оранжевыми от заходящего солнца волнами. Огромный круглый диск в окружении птиц-галочек величественно, будто подбитый теплоход, тонул посередине листа. Совсем не похоже на полупрозрачную точку в небе, изредка выползавшую из пелены буранов. Артём невольно залюбовался — и выдал себя. — Тоже билеты в Адлер присматриваешь? — лениво поинтересовался Ульман, даже не повернув головы. — Я вот сижу, думаю: имеет смысл брать ласты? Или лучше ограничиться радиоактивными солнечными ваннами? Артём хмыкнул. Подошёл ближе и сел позади, на самый край кровати, по-прежнему не отрывая глаз от цветастого плаката. — Сначала стражей и демонов с пляжа разгони. У них круглый год сезон. — Фу, какой ты скучный, — наигранно вздохнул Ульман (и наверняка ещё и скривился). — Вот перед тобой плакат — где ты видишь хоть одного мутанта? Ну, разве что там на фоне летит стая демонов… Он вдруг задумался. От взгляда Артёма не укрылось, как еле уловимо напряглись чужие плечи. — Знаешь, кто рисовал, кстати? — поинтересовался Ульман уже куда менее бодро и, не дожидаясь ответа, произнёс, — Машка, глебова дочь. Перерисовала старую открытку. Артём дёрнулся, словно от удара. Глеба Портнова не стало на прошлой неделе — разорвали упыри, даже… хоть чего-то, что можно было бы похоронить, не осталось. Ульман с Глебом если и не дружили, то приятельствовали как минимум, и всю эту… страшную ситуацию Эд пропустил. Ушёл на задание и, вернувшись, оказался перед сухим фактом: человека больше нет. Эдовы глаза, ровно на секунду озарившиеся какой-то смертельной, глубокой усталости, Артём запомнил надолго. Ульман быстрым движением потёр лицо. — Талантливая девица, — поторопился он перевести тему разговора. — Рисунок, на самом деле, не хуже оригинала. Я ей самолично эту открытку вручил, когда мы с Портновым… Запнулся. Снова потёр лицо. — Короче, Тёма, — наконец произнёс он, помолчав, — если ты ко мне на свидание, то уж прости, я сейчас не в той кондиции, чтобы быть пылким любовником. Артём покачал головой. — Не за этим. Я просто… проведать. Ульман невесело усмехнулся. — Проведал? Тёма испугался, что за этим последует «ну и оставь меня в покое до завтрашнего дня», но Эд больше ничего не сказал, хоть от его тела и позы так и шла почти физически ощутимая натянутость. Очень хотелось сделать хоть что-нибудь. Артём сглотнул. Подсел чуть ближе с едва ли не замирающим дыханием. Неловко обнял Ульмана со спины. Сначала чуть-чуть, едва прижавшись грудью к лопаткам; затем осмелел, придвинулся ближе, и накрыл его собой, словно одеялом. Не сразу придумал, куда деть руки: скользнул ладонями по бокам, подержал немного, продев свои руки под чужими, за плечи. Артём ожидал какой-нибудь колкости, или, может, даже того, что Ульман (как то уже бывало) отстранится, стряхнет ладони, но секунды текли и текли, а этот момент все не наступал. Тогда артёмовы руки осторожно соскользнули вниз и сомкнулись поперек его живота. Повисла тишина. Артём каждым сантиметром тела ощущал напряжение в теле человека рядом и невольно гадал: оттолкнет или нет? Но Ульман вдруг будто глубоко выдохнул. Его плечи опустились, руки расслабились, и — чудо — спина прижалась ещё теснее. — Ты что, парень, — вяло осведомился он, — попутал меня с какой-то из своих девиц в баре? — С проститутками, насколько мне известно, не обнимаются. — Не целуются, — поправил Ульман. — Но ты же у нас кругом особенный. И, кстати, почему это ты даже не попытался отрицать? Мол, Эд, какие девки, ты у меня такой один? Артём цокнул. Захотелось ввернуть что-нибудь вроде «разве великому и непобедимому Эду Ульману нужно подтверждение собственной важности?», но он прикусил язык — потому что, как показывал опыт, величие и непобедимость давались дорогой ценой. Артём писал когда-то в дневнике, что в метро все носят броню, и это касается не только тела: люди боятся показаться слабыми, усталыми, боятся продемонстрировать свои настоящие чувства, и поэтому носят самые разные маски. В лицо Ульмана, например, плотно врезалась маска балагура. Артём, конечно, замечал это и раньше, но сейчас, когда они… стали ближе, глаз улавливал все больше признаков душевного беспокойства. После тяжёлых миссий Ульман шутил со всеми, как обычно, а затем Артём находил его где-нибудь в самом дальнем углу базы, мрачно поджигающим сигарету за сигаретой — пока от пачки не останется дай бог половина. Ульман травил пошлые анекдоты, надоедал Мельнику с Володей, не пропускал ни бара на своём пути, везде находя себе компанию — и вскакивал среди ночи от снов, о которых потом ни за что не хотел рассказывать. Артём понимал. Не настаивал. Лезть в душу было все ещё не в его правилах, но иной раз сердце так и сжималось от странной тоски. Как облегчить чужую ношу, он не знал, поэтому действовал интуитивно. Как сейчас — закрыл спину. Ту часть тела, которую ни за что нельзя оставлять открытой ни в тёмных туннелях, ни на людных станциях. «Ты в безопасности, — хотелось сказать, — ты можешь побыть здесь хотя бы без части своей брони». И понял ли Ульман послание, запечатленное и в смутно ощущающемся со спины биении сердца, и этих неловких объятиях, не понял ли, но из лёгких его вдруг вырвался искренний усталый вздох. — Да, Тём, — сказал он, и голос прозвучал глухо, как будто из-под противогаза, — время настало какое-то… нелёгкое. Много потерь. Артём невольно вздрогнул, вспоминая, сколько этих самых потерь было из-за него одного и его призрачной цели. Ульман, видимо, почувствовал. — Эй, эй, ты что, это не в укор тебе! — заверил он и неожиданно вскинул руку, неуклюже накрывая чужие пальцы своими. — Я просто… все чаще вспоминаю наших умерших. И тут ещё… Портнов. Сухое тепло ладони приятно обожгло кожу. Артём, все ещё опасаясь наткнуться на колкость про «телячьи нежности», слабо сжал и тут же отпустил руку. — Я тоже порой… вспоминаю, — неловко признался он. И это всегда печально. Ульман кивнул — как будто больше сам себе. Затем тряхнул головой и указал вдруг на дверь. — Пойдём, — позвал он. — Постоим покурим. Помянем. Артём расцепил хватку, послушно отпуская мужчину. Принялся разминать затекшие ноги, наблюдая, как Эд накидывает на плечи старый ватник и шарится по комнате в поисках заветной пачки. Артём, вообще-то, не курил — глотание табачного дыма доставляло ему мало удовольствия. Но ради этого короткого «пойдём», прозвучавшего впервые, он готов был перетерпеть и дрянной табак, и нашествие упырей, и все что угодно в этом мире. «Пойдём». Ульман впервые приглашал его в эту часть жизни: непарадную, тёмную. И Тёма, конечно, готов был идти за ним.