Потерянное счастье

Питер. Октябрь. Отчётные прокаты. Все словно само собой складывалось в судьбе обеих. Снова встреча. И снова лифт. Женя в сотую секунды влетает в смыкающиеся двери лифта. Взгляд моментально утыкается в чёрное пальто и лоснящиеся по плечам белые кудри. Мозг соображает медленно, но до девчонки все же доходит, что компанию молчаливой сумки с коньками придётся делить и с бывшим тренером. Медведева становится спиной к белокурой особе, опуская сумку на пол и утыкаясь в телефон. - Снова здравствуй! - на придыхании и с ноткой недовольства в голосе произносит тренер. Женя упорно делает вид, что в лифте никого нет, не смотря на то, что этот «никто» занимает часть кабины своими 1.75 в высоту. Надо сказать что игнорировать у брюнетки получается так же ужасно неправдоподобно, как и у её спутницы держать язык за зубами. - Я хоть и не такая уж фигуристая, но все таки не стена! Или ты, Медведева, в своей толерантно-правильной Канаде разучилась банальной вежливости?! Женя бездумно проматывает ленту Инстаграма, продолжая создавать иллюзию своего присутствия и просчитывая про себя сменяющиеся этажи, утопая мысленно в надежде, что лифт наконец ускорится и освободит её от спирающего ребра присутствия в одном пространстве с настырной женщиной. Лифт проходит очередной этаж, но между следующим слегка вздрагивает и замирает. Система оповещения срабатывает моментально, возвещая собравшихся о непредвиденной поломке. - Блять! - только и успевает выругаться Женя, прежде, чем вспомнить, что находится все так же не одна. Блондинка тихо усмехается произошедшему и собственным мыслям и упираясь тонкими лопатками в стенку, запрокидывает голову назад. - Ну надо же! Просто чудесно! Это повторяется снова и снова! Господи, где я провинилась? - вскидывает длинными руками, и прячет их в широкие карманы пальто Тутберидзе устремляя взгляд точно в спину ученицы. - Ну надо же, я снова попала в ад! - передразнивает Медведева, словно перетягивая одеяло «будь наглее» на себя. - Так наверно вы хотели сказать, уважаемый тренер всея Руси?! Ах да, вы ещё не в аду, но не переживайте, меня там с вами не будет, и никто не будет путаться в ногах у великой Тутберидзе! Наглости этой темноволосой особе не занимать, но и не стоит забывать, что все 11 под носом был занимательный пример в лице собственного тренера, которая чеканно растила в девчонке свою точную копию, а та и не препятствовала, принимая в дар все лучшие и не очень качества своей наставницы, особенно заостряя своё юное ЭГО на самых тяжёлых из них: наглость, язвительность, самодостаточность и услужливость своим собственным идеалам и принципам. - Ваш крикет клаб у всех при приёме в свой липкий кружок забирает чувство такта и субординации?! - А этому вы меня научили, дорогая «мисс главная услужливость Федерации» - резко оборачиваясь через правое плечо словно яд выплевывает Медведева, теряя любые рамки дозволенности. - Все самое лучшее с родины привезла, да так, что отмывали всем дружным коллективом! Секунда, и бледную кожу щеки Жени накрывает элегантная, но до дрожи в коленках тяжёлая на удар рука Тутберидзе. Щека тут же вспыхивает красным пламенем, заставляя ноющей болью закусить губу и сцепить маленькие пальчики в кулак. В растерянности взгляд девушки утыкается куда-то в пол, а грудная клетка начинает судорожно сокращаться, вбирая в себя внезапно исчезающий из организма воздух. Блондинка стоит напротив не двигаясь, пытаясь понять, как ей взрослой женщине, заслуженному тренеру на разум взбрело огреть собственноручно взрощенную любовью девчонку, плотно засевшую в её сердце и душе, чуть ближе и прирощёнее, чем родная дочь. - Прости… - только и успевает прошептать тренер, прежде, чем встречается взглядом с глазами напуганной Женьки, которые по стечению сиюминутной жестокости застилаются пеленой солёных слез. Женщина притягивает Медведеву ближе и прижимает, обхватывая длинными тонкими руками так, словно хватается за утопающую соломинку, на что брюнетка горько всхлипывая обмякает в этих руках, утыкаясь носом сквозь белёсые прядки в тяжело вздымающуюся грудь. - За что вы так со мной?! В чём моя вина? - воет девочка в грудь наставницы, хлюпая носом и все сильнее вжимаясь в худощавое женское тело. - За что мне это всё, Этери?! Тутберидзе жмётся с той же силой, льнёт руками по девичьей спине, беспрерывно целуя тёмную макушку, словно извиняясь за все, что было за эти два года. - Я не знаю за что, Жень. Я не знаю - слова теряются в густых смоляных волосах, а по щекам редкими каплями спускаются скупые тренерские слёзы. - Наверно за то, что когда-то приросла сильнее, чем нужно, плотнее, чем должно бы. Не знаю… Надо признать, что то ли по глупости, то ли по незнанию, а может и по судьбе - тренер не только привязалась к девчонке сильнее, чем положено, но и привязать смогла, да так сильно, что хоть топором руби, хоть океаном проклятущим разделяй, да только не разорвать ту связь, и вой не вой от боли, мучайся, но только помни ежеминутно, что где-то ходит часть тебя по земному шару, да мается так же, как бы этого не хотелось. - В любви Женька, как и на войне, без ран и потерь не обойдёшься! А мы с тобой уже который год в эту войну играем. - надо ли понимать, что колоть друг друга было их принципом все эти два года, одна - словом, другая - делом. - Будь эта любовь хоть сотню раз правильной - так может и было бы, за что роптать, а у нас не сотня, у нас вся тысяча так и складывается, только неправильная эта тысяча, оттого и бьет больно, и заживает тяжко, и ноет потом, хоть на стенку лезь. Вот мы и лезем. И толкаем друг друга периодически, чтобы самим не свалиться. Как бы горько это не звучало, но всё же правильно. Слова ударяют по больному, по зарощенному, и именно в те места, где неплотно заросло и ещё зияет. - Да вот вы то меня и толкаете. А я только и успевай, что отбиваться и уворачиваться. А я все понять не могу, за что и почему! Медведева искренне не понимая сию несправедливость, делая рваные вдохи продолжает изливать все, что копилось по сей день в трепетной детской душе. - Я ведь любила Вас. Любила. Да так, что летать хотелось. Готова была и душу отдать и колени ломаные, будь они не ладны. Только вам это не нужно. Вам этого мало. Так все забирайте, все. Я последнее готова отдать, только бы больно не было, и не сыпались ваши совестливые «предательница», «змея», «гадина». Голос брюнетки постепенно стихает, она лишь тихонько ёрзает носом в спутанных волосах наставницы, извлекая из себя слабый шёпот. - Я любила тебя Этери. Всю душу на изнанку перед тобой выворачивала. Поступалась собой, в угоду твоего любования, слепо веря, что вопреки всему, я хоть что-то да значу для тебя. А чем отплатила мне ты? Что я получила в ответ на свою любовь? Только холод, пустоту и вечное одиночество. - слова все сложнее даются Жене, отчего каждое новое, хриплым надрывным бимолем срывается с искусанных уст - Я нуждалась в тебе. Нуждалась больше, чем в ком либо. Нуждалась больше…чем в самой себе. И не нужны мне были все эти медали, не будь той похвалы и доброй надежды, которую дарила мне ты. Пусть я была маленькая, но все же не глупая в своих чувствах. Я любила. Каждым вздохом, каждой клеточкой, и жаждала любви взамен. Но ее не было, как и тебя. И каждый новый удар был сильнее прежнего, потому что проходился по тем же ранам, что оставляла во мне ты. Блондинка сама того не осознавая, вжалась в девичью спину кистями, да так сильно, что костяшки тут же побелели и начали ныть. Каждое слово, сказанное юной подопечной, словно ножом проходилось по сердцу, ибо каждое из них - было правдой. Тяжелой, горькой, местами чересчур мерзкой, но правдой. Истиной, от которой некуда было бежать и не за кого было прятаться. И только и оставалось, что отдать себя на плаху любовному палачу, впервые искренне признавая свою неправоту, как самую страшную из свершившихся греховных истин. Крест на груди от этого сильнее припекал изнеженную женскую кожу, что казалось будто сам бог судил сейчас неправомерно жестокие поступки великого тренера. И будь у неё хоть сколько гордости и чести, да вот только не прикрыться ими теперь, как щитом, и то лишь остаётся засунуть куда поглубже, и не вспоминать об их существовании. Задело черствую заледенелую душу чуткое детское слово, да так задело, что показало, что под коркой льда и снега все же теплятся еще живые, искренние человеческие чувства. Тутберидзе изо всех сил пыталась сдержать внутри себя закипающий огонь ненависти к самой себе и всеобъемлющую любовь к вздорной девчонке напротив, что не заметила, как слёзы непроизвольно сильнее полились из собственных глаз, словно пеленой застилая и без того тусклый свет помещения. Короткие частые вздохи кажется только усиливались, но толку от них не было никакого. Воздуха в груди предательски не хватало, а раны душевные, оттого, саднили пуще прежнего. - И я любила. Любила и гнала прочь эту любовь. А потом же сама и проклинала себя за это. Но толку то?! Думала: день помучаешься, два живёшь спокойно. А на деле оказалось, что во второй мучаешься больше, чем в первый. Только и хотелось что кричать, уповая, что бог смилостивится и пошлёт утешение. А он и посылал. Но только не принимала я тех утешений, с силой отталкивая все, что могло бы нас с тобой спасти. - Но зачем, Тери?! Зачем?! Неужели ты так и не поняла, насколько сильно я тебя люблю??? - пронзительный карий взгляд откуда-то из рассыпанных на лице темных прядей пробивается в самую душу тренера. - Почему ты не позволила мне просто любить тебя? Любить…пусть и безответно… - Незачем тебе это, девочка моя. По себе знаю, не зачем. Только лишний раз изводить себя, не имея возможности жить вместе, быть рядом и даже просто обнять, когда этого сильно хочется. Пойми, не это тебе нужно и не этого я для тебя желала. - Тогда у тебя был иной выход. Сказать, что не любишь. Я бы пережила, смирилась. Да, было бы больно, потребовалось бы время, но я бы поняла, откуда такая жестокость в мой адрес, а не искала бы ответы там, где не в силах их найти. - А как это сказать? Как сказать то, что не является истиной? Солгать? Только себя ведь не обманешь. И тебя бы я обмануть не смогла, даже если бы очень того хотела. Это словно с зеркалом разговор вести. Ты говоришь человеку напротив, все что хочешь, а он отзеркаливает это в тебя, а все потому, что это ты своему отражению говоришь, а значит самому себе. Вот и с тобой так же. Сказать тебе неправду, так же гадко, словно сказать что я себя саму не люблю. Но это ведь не так. Это не является правдой. И никогда бы той правдой не стало. - И что остаётся Тери? Что мне остаётся? Что остаётся…нам? - Жить и маяться, Женёк. Жить и маяться. И надеяться, что судьба сама решит, чему суждено быть, а что и гроша не стоит. Так странно. Блондинка впервые в жизни сама не верит тому, что говорит. Ни единому своему слову. Сердце с разумом не в ладу. Одно борется, цепляясь за любую возможность, как за спасительный плот, на позволение существовать чувствам, что так усердно прятались ещё до рождения дочери за океаном. Второе же чеканно повторяет «нельзя» «так нельзя», заставляя поверить, что все настолько ошибочно, порочно и неправильно, что придётся потом из века в век в адовом котле свои грехи отмаливать. - Легко сказать, когда ты уже любила, переживала, менялась, а потом устоялась и окружила себя бронебойным щитом. А как быть, когда тебе 21, а ты уже себя собрала по кусочкам без сил, и только и делаешь, что боишься вздохнуть лишний раз, чтобы не разлетелись эти частички напрочь?! - Медведева делает паузу, а затем тяжело вздыхая, на изломе произносит то, что тяжелее всего осядет в душе старшей - Этери, ты знаешь, что я никогда не жалуюсь на боль и усталость, даже если сильно болит или сильно устала. И говорю всегда только честно, когда ситуация совсем плоха. Знаешь ведь? - Знаю. - Так вот, к чему я это. - вдох и на опустошающем грудь выдохе - Не соберу я себя Этери. Больше нет. Во мне все так хлипко и шатко уже сейчас, что больше не хватит меня на всю эту игру «люблю-не люблю». Ударь - и я рассыплюсь. И нет меня. Ни фигуристки. Ни девочки. Ни-че-го. Останется пустое место и куча сожалеющих «но» в пустоту. В следующую секунду лифт дёргается, и в подъем, через пол пролёта раскрывает свои двери, в которые легким ветерком, а по душе старшей, словно ураганом, уносится девчонка, навсегда ставшая в её сердце «особенной», оставляя вместе с женщиной пустое гнетущее чувство боли и единственную, будто петля, удушающую мысль «а ведь счастье было так близко, но ты сама его упустила…»