Сто лет одиночества

-- Как твои дела с Юрием? – абсолютно незаинтересованно говорил Романов, уже по привычке доставая бутыль вина из холодильника. Наша первая встреча за долгое время. Нас разделяют две тысячи километров, огромные объемы бумажной волокиты и банальные человеческие потребности. И даже когда получается вырваться хотя бы на денек к лучшему – и, пускай, единственному другу – тот каждый раз достает хмельную отраву, уже даже не предлагая ни чаю, ни хотя бы стакан воды. Единственная отрада превратилась сначала в тенденцию, затем – в рутину. С другой стороны, я понимаю, почему из разу в раз мы гоняем винище – это больше нужно не мне и даже не напускному радушию, а самому Александру. Он никогда не был оптимистом, а его жизненным опытом можно пугать десятки поколений детей, которые приходили, приходят и придут однажды после нас. Если ему нужна отдушина, то кто я такой, чтобы перечить? -- А сам-то как думаешь? Никак, ровным счётом. – почти прошептал я осевшим голосом, хватаясь за ножку хрустальной тары. -- Ты всё никак не можешь решиться ему рассказать о своих чувствах? -- Не вижу смысла. Сейчас, по крайней мере. -- Что-то случилось? -- Случилось. – я залпом выпил бокал вина. – Смена приоритетов случилась. -- Что-то я не улавливаю. Вы поругались, что ли? Последнее время я ненавижу всё свое окружение из-за этой глупой, ограниченной парадигмы мышления. Казалось бы, многим уже за сотню лет перевалило. Вместе с возрастом приходит опыт, с опытом – мудрость. Однако даже заматерев за 300 с лишним лет, Романов рассматривает любую ситуацию в рамках собственной локальной и однообразной драмы. Как и все мои знакомые, словно ничего кроме дешевых интрижек и не существует вовсе. Словно без них их собственная жизнь не будет значить ничего. -- Да нет, Сань, бери выше. Мне просто больше неинтересно забивать этим голову. Сколько можно, а? -- Не хочу тебя расстраивать, Кость, но это называется эскапизм. -- Да неужели? -- Я прекрасно понимаю твои чувства – сам через это проходил, пытался выбросить из головы, но бежать от чувств невозможно. За счастье нужно бороться. -- О каких чувствах ты говоришь? -- резко апатия сменилась пульсирующим где-то в крови гневом. – Я бы на твоем месте вообще не зарекался ни про эскапизм, ни про чувства. -- О чём ты? -- Нет, приятель, -- о чём ты? За какое счастье ты мне предлагаешь бороться, если ты сам глушишь печаль в бутылке своего дешевого вина? О каких эмоциях ты мне здесь залечиваешь, если ты сам никогда с ними не встречался? -- О чём ты, мать твою, говоришь? – наконец сорвался Романов. – Ты ставишь под сомнения наши отношения с Михаилом? -- Опять мимо, Саня, опять мимо. Я признаю факт ваших отношений, однако о чувствах ты нихрена не знаешь. Ваши чувства – минутный импульс, брачный зов и кратковременное удовольствие, которое вы прячете под дурацкими предлогами, искренне веря, что никто не догадывается. И Михаил это прекрасно понимает, а ты до сих пор пытаешься измерить всё любовью. Смешно даже думать об этом с твоей стороны, когда чтобы просто трахнуться тебе нужно взять за это деньги. И нет, как бы, это твое дело, я свой нос не сую, но, сука, не смей мне залечивать про чувства, про любовь, про мифическое счастье. -- Ты не в себе, Константин. Я не хочу продолжать этот разговор. -- Это я-то не в себе? Снова мимо, Александр, снова мимо. Ты предлагаешь мне бороться за расположение человека, который на дух не переносит гомо-эротические связи двух мужчин. И как прикажешь быть, всезнающий? -- Не нужно бороться за расположение, просто признайся и тебе станет легче. -- О как! Я тоже читал Тютчева, Сань. Тоже читал Пушкина, Есенина – чего уж тут, вживую их застал. Только ты забываешь, Саня, что мы живем не в лирике и не в замысловатой прозе. Мы живем в мире, где способны потерять человека из-за разных взглядов. И вместо этого я предпочитаю сменить приоритеты, чего и тебе советую. -- Как я уже сказал, это эскапизм. Хочешь ты того или нет, но держать в себе чувства нельзя. Я бы на твоем месте рассказал ему всё, как есть. Ты бы ни себя, ни меня бы сейчас не мучил. -- Вот именно, Саня, вот именно – на моем месте ты бы признался в любви человеку, даже если бы знал, что скорее всего он порвет с тобой мосты. А знаешь почему, Сань? Потому что ты – узколобый нытик, в центре кругозора которого только любовь, которой ты никогда не видел, никогда не слышал, а только читал о том, что такая концепция существует. Ты и представить себе дня не можешь без пиздостраданий по жалкому ублюдку, который и дня представить не может без бессмысленной ебли ради ебли. Вот они – бессмертные существа, живущие каждый новый день ради пяти минут сомнительного удовольствия, которое давно стало рутиной. Привычкой, зависимостью, если хочешь. Чего стоит такая жизнь, Саня, если у нас нет резона заниматься ничем, кроме низменных потребностей? Я могу расписать твою жизнь на тысячи лет вперед и мне для этого понадобится едва ли десять слов. Ровно как и жизнь каждого из наших с тобой знакомых. И это очень грустно. Помнишь Егора Летова? Он пел: «Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя». Это ведь всё про вас. Бессмысленная деятельность, бессмысленное существование, бессмысленная и бесхребетная система взглядов. Вот всё, что вы из себя представляете. -- Я выслушал тебя, Константин, и больше впредь слышать этого не желаю. Спешу напомнить Вам, что вы общаетесь с Санкт-Петербургом, городом гораздо выше вас по званию и… -- Нет, Сань. Я не Екатеринбург, никогда им не был. Я человек. Человек со своими слабостями и тенденциями. Человек, который умеет абстрактно мыслить, вне своей культурной коробки. Человек, который может сам выбрать вектор своего развития. Жаль, что тебе этого не понять. С другой стороны, ты всегда был такой – неспособный ни правду принять, ни себя осознать. Я наконец-то улыбнулся. Вся желчь, вся рефлексия вырвалась наружу, подарив мне, наконец, ответы к моему собственному существованию. Чувство треснутых рамок, ощущение сосредоточения всей бескрайней вселенной в моем теле наполняли меня энергией и волей к жизни. Я поднялся с кресла и пошел на выход. -- Даст Бог – свидимся ещё, Петербург. Но лично я больше в него не верю.