Попытка

— Мне всегда было любопытно, насколько далеко она может зайти в своем, — обладатель хриплого голоса, что обычно присущ людям, потребляющим никотин в количестве способном без особых затруднений умертвить небольшой табун, пытался подобрать правильное слово. — Осознании? Каждый раз, засыпая, Моника слышала чьи-то приглушенные голоса. Они говорили вполне внятно. Даже можно было уловить предмет обсуждения, но, как только она открывала глаза, ее безупречная память вдруг становилась чище самой Девы Марии. Она чувствовала себя так, будто в ее груди плескалась лимонная кислота — по истине отвратительно. Красивые выразительные средства для описания ее состояния были излишни. Бессмыслица. Все вокруг. Пустое и полое. Подделка. Реальность шумела, искрилась, словно бенгальский огонек. Мелкие яркие точки сновали перед глазами, но как бы она не пыталась разглядеть, что скрывается за ней — этой невидимой стеной, тонкой, как лист бумаги — у нее не получалось. Она немного побродила по комнате, выключила свет, включила свет, легла обратно на кровать. И снова замелькали пятна. Но совсем другие. Их созерцание можно было оправдать физиологически. Должна же быть какая-то лазейка, судорожно размышляла Моника, смотря прямо в сердцевину люстры. — Черт с вами! Семнадцатилетняя школьница, настолько идеальная, насколько это только было возможно. Одна из тех, чье поведение и оценки всегда были безукоризненны. Ей искренне восхищались. На нее равнялись. И поручали ответственные дела, за которые бы никто добровольно никогда не взялся. В общем и целом — оживший с помощью двоичного кода архетип. И эта семнадцатилетняя школьница собиралась пополнить статистику подростковых самоубийств. Страх был. Но было и любопытство. Два эти чувства на протяжении всей истории человечества боролись между собой. Моника не была человеком. Но была порождена любопытством. Еще раз примерив петлю, как она надеялась, в последний раз, Моника толкает табурет, и тот с глухим звуком падает на пол. Она инстинктивно сжимает веревку, хрипит, прокусывает язык до крови. Появляется металлический привкус, тот самый, который упоминается в каждом третьем любительском произведении. И тот, который вам удалось ощутить только несколько раз, возможно, во время нарезки салата, когда указательный палец был принят за поддерживаемый им помидор. Слышится хруст позвонков. — Ого, — растерянно произносит обладатель хриплого голоса. Если бы трехмерное пространство было возможности для созерцания в пространстве двухмерном, можно было бы еще увидеть, как обладатель хриплого голоса поправляет толстую оправу очков.