Далекая «Радуга»
14 октября 2022 г., 12:21
— Сергей, вы знакомы с концепцией психоанализа? – поинтересовался психиатр на очередном сеансе в своем просторном, жутком кабинете.
— Читал несколько трудов для общего развития, — кивнул Разумовский. Он по-прежнему старался выдерживать зрительный контакт, будто с ним все хорошо, будто это деловая встреча, но взгляд упорно соскальзывал на объекты интерьера. Так было спокойнее.
— Понаблюдав за вами, я пришел к выводу, что вы страдаете диссоциативным расстройством идентичности, вызванным крайним противоречием между вашей суперэго-сущностью – моральным компасом и ид – вашими подавленными подсознательными желаниями.
— Я думал, я шизофреник, — безучастно отозвался Разумовский.
— Нет, Сергей, вовсе нет. А это значит, что вы вполне излечимы. Чтобы вернуть вашу идентичность, вам нужно преодолеть противоречия между вашими субличностями. И я здесь, чтобы помочь вам в этом. Как давно вас гнетет этот внутренний конфликт?
— Сколько себя помню, — чуть помолчав, ответил Разумовский. Психиатр говорил вроде бы разумные вещи, и выглядел более чем дружелюбным для человека, разговаривающего с серийным убийцей, но что-то внутри него – Чумной Доктор ли, интуиция ли, — говорило, что верить этому впечатлению нельзя. – Я детдомовский, там у всех рано или поздно расходятся представления о жизни с реальностью.
— Понимаю. Исходя из наших предыдущих бесед, — доктор принялся листать личное дело Разумовского в попытках найти свои пометки, — я понял, что больше всего гнев вашей ид-субличности вызывают ситуации несправедливости. Вспомните, пожалуйста, самую яркую из тех, что случились с вами в детстве. Что вы чувствовали в этот момент?
Разумовский скрипнул зубами. Сперва дернулась два раза жилка под глазом, а потом и голова, несмотря на то, что он, очевидно, старался удержать себя в руках. Внезапно ставшие мокрыми ладони он вытер об жесткую накрахмаленную ткань казенных штанов. Он знал, что, если Чумной Доктор прав, ему было бы лучше не делать так, как говорит психиатр, но тема эта всегда задевала его за живое, и мысли сами полезли в голову.
Вениамин Самуилович с любопытством проследил за тем, как Сергей в задумчивости отвел глаза, как усилился его нервный тик, а затем, когда тот через минуту снова встретился с доктором взглядом, напротив Рубинштейна словно сидел другой человек: его плечи внезапно расправились, превратив спину в вытянутую стрелу, на пересохших губах заиграла загадочная полуулыбка, а голубые радужки глаз стали казаться темно-синими из-за расширенных зрачков.
— Какие потрясающие метаморфозы, — с придыханием прошептал доктор, поправляя на переносице очки, словно в это мгновение стал свидетелем уникального открытия. – С каким из Сергеев я имею честь говорить сейчас?
***
Стоит закрыть глаза – и перед ними начинают мельтешить алые солнечные зайчики, от этой пестроты кружится голова, и тошнота подкатывает к горлу. Когда Серёжа их открывает, он в тесной комнатушке, выкрашенной до середины стен противного оттенка казенной темно-зеленой краской. Напротив него сидит мужчина средних лет — многодневная щетина, красные глаза и залегшие под ними темные круги хорошо дополняют его замученный голос: — Серёжа, расскажи мне, что ты видел в тот день. Что произошло? Серёжа силится понять, что от него требуется вспомнить. Ему жаль усталого дядю, он бы с радостью помог, правда, если бы понимал, что от него хотят. Он очень хочет к маме, в мягкость ее кашемирового свитера, к аромату свежеиспеченных булочек, к вечерним познавательным передачам про львиные прайды и брачный период змей, к красочной энциклопедии по истории античности с большими детализованными иллюстрациями, подаренной ему на День рождения, но у него есть только гнетущая темно-зеленая комнатушка и усталый дядя, требующий непонятно чего, поэтому на глаза накатывают слезы, и Сережа громко всхлипывает. Его тут же обнимает сидящая рядом женщина – Сережа ее едва знает, но у нее ласковый голос и теплые руки. Мужчина напротив устало вздыхает и долго трет переносицу: — Вы же сказали, что его нашли на месте преступления, что он все видел. — Так и есть, — тихо и мягко говорит женщина, будто не хочет своей интонацией напугать Сережу, как зверушку, не понимающую человеческую речь. Но Сережа понимает, и поэтому все равно пугается и вжимается в женщину крепче. – Но ему всего шесть лет. Он мог вытеснить это воспоминание в качестве психологической защиты. С ним понадобится долго работать, чтобы разговорить. Мужчина вздыхает снова, еще более тяжко, и жестом показывает, что они могут быть свободны. Взяв Серёжу за руку, женщина выходит из допросной. — Когда мы пойдем к маме? – спрашивает у нее Сережа, хлюпая красным от недавних слез носом. Женщина присаживается перед ним на корточки и очень мягко говорит: — Сережа, послушай меня. Мы не сможем пойти к твоей маме. Ее больше нет. Но она хотела, чтобы о тебе позаботились. Я отвезу тебя в новый дом. Там будет много детей и игрушек. И энциклопедий. Ты же любишь энциклопедии?***
Это несправедливо. Ужасно несправедливо быть тем самым одним на каждые пятьдесят детей России, у кого нет другого дома, кроме приюта. Но все самые страшные и болезненные уроки жизни еще ждут впереди. Летом психолог несколько раз приходит к Сереже, пытается его разговорить, а потом случается август 1998, и всем становится не до детдомовцев и старых «висяков». В сентябре он идет в первый класс и выучивает там первый жизненный урок: оказывается, нелюбовь можно вообще ничем не заслужить. Просто ты показался кому-то слишком умным или слишком глупым, слишком тощим или слишком тучным, слишком веселым или слишком угрюмым, слишком рыжим или слишком веснушчатым – и этого уже достаточно для издевательств и оскорблений. Особенно Сережу терпеть не может Марьиванна – учительница начальных классов. Он слишком любопытный: задает много вопросов, старается разузнать побольше о том, как функционирует мир – и это вызывает у неё сильное раздражение. Сереже кажется, что эта несправедливость вытекает из предыдущей: учительница знает, что он детдомовский, что за него некому заступиться из взрослых, и это лишь усиливает обиду и ощущение безысходности. На самом деле она злится, потому что не может ответить на банальные вопросы ребенка и в принципе не любит детей, но поймет это Сережа много позже. Однако есть нечто куда худшее, чем предвзятое отношение Марьиванны. Домашние дети детдомовских не жалуют, обходят стороной, как прокаженных («детдомовский – значит обязательно сын наркоманов или алкашей»), но никогда не трогают, ни словом, ни делом. Знают, что приютыши – одна большая волчья стая (один за всех, все за одного), и вся их непрожитая злость из-за того, что у домашних есть семья, обрушится на обидчика силой всех приютских кулаков. Но если ты насолил чем-то другому детдомовскому, спасти тебя может только отчаянное сопротивление. С последним у Сережи так себе. Первая стычка с Павликом, одноклассником-хулиганом из того же приюта, происходит тогда же, осенью 1998. Разумовский выходит на порог школы после занятий, и его тут же окружают мальчишки, среди которых маячит и Павлик. — Ну что, ботан, как ты будешь расплачиваться за украденное? – хмыкает паренек класса эдак из пятого, выше Сережи на голову и с многозначительным фиолетовым «фонарем» под глазом. — Павлик нам все рассказал. Сережа делает шаг назад и упирается спиной в прохладный камень школьной стены. — Я не понимаю, о чем вы. Я ничего не крал, — он старается звучать убедительно, даже в каком-то роде сурово, но получается плохо. Приютские хулиганы чуют страх как волки – свежую кровь. — Ну как не крал, — наконец подаёт голос Павлик. – Почему ж тогда Марьиванна поставила тебе мою пятерку? — Потому что я ответил на вопрос, на который ты не смог ответить. Я заработал ее. Пятиклассник придвигается ближе к Сережиному лицу, и тот опускает голову, стараясь вновь увеличить дистанцию между ними. — Ха, заработал он. – Хулиган хмыкает и оглядывается на товарищей, проверяет, смешат ли их эти слова тоже. – Пятерка полагалась кому? Павлику. Получил ее кто? Ты. Очевидно, ты прибрал к рукам не свое. А за это у нас положено наказание. Павлик и второй паренек хохочут и переглядываются. — Ну что, парни. Покажем нашему ботану, что воровать нехорошо? Первый удар прилетает в живот, прямо в солнечное сплетение, и заставляет упасть на колени от боли. Второй – пинок в бок — валит его на заметенный осенними листьями порог. Сережа падает лицом в мокрую от утренней росы листву и со свистом втягивает носом прелый воздух. Третий пинок должен был прилететь в голову, но Сережа вовремя закрывается руками, что смягчает удар, но перед глазами все равно пляшут черные мушки. Любые попытки объяснить, что все было по-честному, захлебываются в болезненном хватании воздуха ртом и только распаляют шпану, поэтому Сережа довольно быстро замолкает. Вместо оправданий он сжимается, зажмуривается и представляет, что он – нечто большее, чем просто человечек, которого некому защитить от несправедливости мира. Он — птица, способная в любой момент улететь отсюда, а за спиной его большие пушистые крылья, прямо как у совы, – Сережа любит сов, — обнимают его за плечи в самый тяжелый час, смягчают удары, ограждают от враждебного внешнего мира, и становится словно спокойнее и теплее, когда они заворачивают его в пушистый перьевой кокон. Это безумно глупо, — слышал бы сейчас кто-нибудь его мысли, — но фантазия о том, что это вовсе не его сейчас подвергают экзекуции хулиганы, помогает. Им надоедает бить не сопротивляющееся и вообще не подающее признаков жизни тело, и они довольно быстро оставляют его в покое. Убедившись, что они ушли и не собираются «добавить», Сережа перекатывается на спину и позволяет себе тихо заскулить. Ситуация повторяется с завидной регулярностью, каждый раз под новым соусом, и Сережа довольно быстро понимает: это просто повод. Не важно, умный ты или глупый, белая ворона или черная овечка, если ты выбран для жертвоприношения богу насилия и жестокости – так тому и быть. А, значит, можно продолжать оставаться собой. И Сережа, вытирая кровавую слюну с подбородка или прикладывая к сбитым костяшкам размятый подорожник, остаётся собой: прилежно учится, всегда делает больше, чем задавалось на дом, много читает и старается как можно реже бывать в приюте. Свои тоже не любят белых ворон. А если ты заступаешься за таких, то, наверно, сам странный и заслуживаешь той же участи. Каждый раз, когда мир раздает ему тумаков, Сережа представляет, что у него есть большущие крылья, которые обнимают его, отгораживая от всего ужаса, происходящего снаружи. Глупый экскапизм, позволяющий протянуть еще один день в аду.***
Иногда богатые меценаты в попытках облегчить свое налоговое бремя или европейские благотворительные организации делают детскому дому материальные пожертвования. В ряде случаев эти пожертвования даже доходят до самих воспитанников. Осенью 1999 случается два удачных завоза: Санкт-Петербургская епархия в рамках приобщения детей к слову Божьему жертвует приютской библиотеке приличное количество ярко-голубых детских библий, а чуть позже некий финский бизнесмен, планирующий вложиться в какую-то загибающуюся фабрику по пошиву одежды в Ленобласти, дарит воспитанникам изделия этой самой фабрики. Библию Сережа сразу берет в библиотеке. Не потому, что ему хочется приобщиться к чему-то эзотерическому, вовсе нет. Просто в ней уйма красивых, красочных и детально прорисованных иллюстраций, которые Сереже нравится разглядывать и зарисовывать на свободных страничках школьных тетрадей. А про завоз от бизнесмена он узнает от Татьяны Михайловны – совсем молодой, и оттого, видимо, небезразличной к приютским воспитательницы. Та замечает, что Сережа ходит в школу без шапки и в сильный ветер, и в проливной дождь, и однажды спрашивает, где она. Сережа, конечно, не говорит ей, что шапка его вот уже какую неделю висит стараниями Павлика за окном их класса, грустно покачиваясь на ветвях дерева в особо сильный ветер. Говорит, что потерял. Личные вещи бездушная государственная машина распределяет как в казарме: каждому воспитаннику полагается строго определенный набор одежды и обуви, у которых свой срок службы, в течение которого новые не получить. Порвал или потерял – жди следующего года, когда казенный набор выдадут снова. Но, с подачи Татьяны Михайловны, Сережу, конечно, ставят в список нуждающихся в обновке, и тут очень кстати приходится завоз от финского бизнесмена. В шапке торчать за пределами стен приюта после школы гораздо уютнее – так можно долго сидеть у приютского забора в небольшой рощице, листать книги или делать зарисовки. В один из дней, пока Сережа сидит под деревом и набрасывает красиво лежащий палый лист в тетрадь по русскому языку, до его ушей доносится шорох, а затем голоса местных мальчишек. Сережа откладывает тетрадку и, ориентируясь на звук, осторожно подходит к забору. Под ним, зарывшись в сухие осенние листья, бьет крыльями белая птица. Голоса мальчишек приближаются: — Белая, отвечаю! — Да где? — Хреновый из тебя снайпер, Шурик. Гони сюда рогатку! Сережа стягивает с себя шапку, ловит ею бьющуюся птицу, запихивает этот сверток под полу куртки и быстрым шагом отправляется обратно к приютскому зданию, позабыв свою тетрадку под деревом.***
Он забирается в сарай с дворничьими принадлежностями, отодвинув в сторону одну из неприбитых досок, и там, в одиночестве и безопасности, рассматривает свою гостью. Это ворон, маленький еще – наверно, вылупился этой весной, — совершенно белый, с красными внимательными глазами и ободранным сгибом одного из крыльев. Наверно поэтому и не смог улететь. — Ну что, приятель, тоже невезучий? – улыбается Сережа, пристраивая шапку с птицей повыше, в нишу над складом лопат и граблей. – Погоди, я сейчас. Пока Сережа бежит к главному корпусу, сердце его бешено колотится от радостного предвкушения. Нужно посмотреть в энциклопедии, что едят вόроны, и стащить на кухне что-нибудь для нового приятеля. На пути его смеряет удивленным взглядом Татьяна Михайловна: — Сережа, опять без шапки!***
В энциклопедии говорится, что вόроны всеядны, но любят есть мелкую живность, поэтому Сережа по ночам ворует для Марго – так он назвал ворона, — мышей из мышеловок, расставленных по столовой завхозом. Он часами сидит в своем убежище от мира, говорит с птицей, рисует ее в тетрадях, смотрит, как Марго бодро расклевывает древко лопаты или прячет кусочки своего завтрака между двух стеновых досок. Пока Сережа неделю в октябре находился в больничном крыле с простудой, чтобы не заражать соседей по комнате, он от скуки прочитал захваченную с собой ради иллюстраций библию. Все истории из нее сводились к одному: высшие силы видят твою добродетель и вознаграждают тебя за нее, а плохих людей наказывают. Почесывая шею Марго кончиками пальцев, Сережа думает, что, может, книжка и права. Рядом с питомицей он впервые за долгое время чувствует себя не такой уж и одинокой белой вороной. Может, это и есть его воздаяние за страдания. Птица быстро идет на поправку и вскоре снова начинает летать. Сарай слишком мал для нее, и она бьется о стены и дворничью утварь в попытках размять крылья. Сережа понимает, что ее пора выпускать на волю. В начале ноября землю припорашивает первый устойчивый снег, и Сережа с Марго за пазухой отправляется туда, где нашел ее, чтобы отпустить. Он много за последние недели прочел про воронов – они территориальные птицы, сильно привязывающиеся к своей паре или хозяину, поэтому Сережа теплит надежду, что, даже будучи вольной, Марго все равно будет его помнить и периодически прилетать. Растерявшись поначалу от свежего воздуха, света и простора, ворон быстро приходит в себя и крепко обхватывает рукав Сережиной куртки лапами. Когти пробивают в ткани дыры, но мальчишку это мало волнует. — Ну, Марго, лети! – воодушевленно вскрикивает Сережа, ощущая себя монгольским охотником, отпускающим ястреба в небо. Марго расправляет свои прекрасные могучие крылья и взмывает в воздух, совершает круг почета и приземляется на забор, вопросительно рассматривая Сережу, словно ждет, что он составит ей компанию в полете. — Лети! – вдруг кричит она, и Сережа, сперва испугавшись, заходится в улыбке. О, он бы отдал все за возможность улететь сейчас. В следующий момент слышатся мальчишеские голоса за забором, Марго пугается и взмывает в воздух, раздается хлопок, и белое рушится на белое, постепенно окрашивая снег алым. Сережа забывает, как дышать. С той стороны забора все та же приютская шпана заливисто смеется и что-то говорит, но Сережа едва может разобрать слова. — Ну чё, видали? Не зря я плеер у того домашнего хлюпика на пистолет выменял, а? — Да, Шурик, глаз-алмаз. В такую погоду ее плохо видать-то. Всё белым-бело. Смеющиеся мальчишки даже не удостаивают свою жертву взглядом, проходя мимо вдоль забора. Сережа так и стоит, неверяще глядя на птицу. Не хочется подходить ближе и узнавать, как именно выглядит мертвый друг. Вдруг он видит себя будто со стороны: такой же рыжий мальчик, такая же красная куртка с дырками от когтей на рукаве, такая же шапка-финка, — вот он подходит к Марго, берет ее в руку – еще теплую, пробитую насквозь железной пулькой – и внезапно поворачивается к Сереже и произносит холодно: — Если бы на свете была справедливость, разве это случилось бы? Разве они жили бы и радовались, — другой Сережа кивает в сторону, куда ушли мальчишки с пистолетом, — пока твои друзья умирают от их рук? Другой делает два шага в сторону Сережи, застывшего каменным истуканом с полными слез глазами, и вкладывает ему в ладони мертвое птичье тельце: — Единственная справедливость, которая в этом мире возможна – та, которую ты творишь сам.***
Весь вечер Сережа роет стащенной из сарая лопатой мерзлую землю, чтобы похоронить Марго. А на следующее утро возвращает библию в библиотеку.***
Ужас и эйфория – вот все, что он чувствует, привычно сидя на перевернутом кверху брюхом шлюпе и почесывая за ухом местную дворнягу. Она довольно щурится на солнце и приветливо виляет пушистым хвостом-баранкой. Во рту вкус крови, и Сережа борется с тошнотой, сглатывая противно-медную слюну. Под расстегнутой курткой – разодранная водолазка, которая вряд ли теперь может согреть, но Разумовский оцепенел и не понимает, холодно ему или нет, поэтому не застегивается. Лицо, грудь и кисти саднят. Кроме добродушного зверя до него больше никому нет дела: все столпились у догорающего рыбацкого сарая: приютские – чтобы поглазеть на пожар, взрослые – чтобы помочь тушить.***
Обычно он не ввязывается в драки – знает, что сил победить не хватит, легче уж получить и чтоб отстали, — но на этот раз они собираются расправиться с Жучкой – бездомной, но очень ласковой дворнягой, и ярость застит Сереже здравый смысл. Бой длится не долго – Сережа пару раз втаскивает Павлику и его приятелю, но Шурик из седьмого класса быстро разбивает ему нос и губу, – тошнотворно-соленая кровь противно наполняет рот – а потом они накидываются втроем и от души пинают. В принципе, так обычно и происходит, но в этот раз они слишком разгорячены погоней и разозлены сорвавшейся добычей, — собака успела улизнуть, — и не собираются оставлять поверженного врага в покое. — Надо проучить этого щенка, — выплевывает зло Шурик, косясь на Павлика, на скуле которого начинает расцветать синяк. Затем он дико озирается в поисках чего-то и, в конце концов, указывает на маленький рыбацкий сарайчик на сваях позади них. – Вон туда тащи его. Мальчишки оперативно крутят Сережины руки ему за спину, и волокут его по песку. Паника захлестывает его, — раньше такого не было, значит, предсказать дальнейшее Сережа не в состоянии, и от нехорошего предчувствия сердце пляшет в реберной клетке. В сарае Шурик поджигает раритетной Zippo палку, которой намеревался лупить собаку, устраивая из нее импровизированный факел. Его пламя выхватывает из темноты кровожадные лица живодеров и испуганные глаза Сережи, которого они цепко держат в своих лапах. — Ты всегда причиняешь столько проблем, — тянет Шурик. – Думаю, пришло время преподать тебе хороший урок, чтобы не смел даже на глаза показываться. Разденьте его! На улице октябрь, морской ветер сильный и холодный, и Сережа лихорадочно думает, что, может быть, необходимость идти обратно в неглиже и будет его дополнительным наказанием за милосердие. Но потом мальчишки привязывают его рыболовной сетью к одной из свай, держащей крышу, и Шурик подносит факел к Сережиной обнаженной груди. — Пожалуй, эту заразу можно из тебя вытравить только так. Будешь до конца дней смотреть на ожоги и вспоминать, как следует себя вести, сопля. Шурик сперва дразнит, водя факелом совсем близко к коже, чтобы Сережа ощутил жар огня, но еще не получил ран. Разумовский зажмуривается, сердце трепещет в груди птицей, и он представляет себя птицей тоже – свободным, крылатым. Когда он открывает глаза, вздрагивает от неожиданности – тот, другой, с безэмоционально-отстраненным выражением лица стоит совсем рядом, между ними не больше десятка сантиметров, но никто больше его не видит. Прикосновение кусачего пламени к коже совпадает с тем, как другой вдруг подается вперед и со всей нежностью обнимает Сережу за шею руками. И тяжелыми черными крыльями.
