под присмотром

В заляпанных краской и криками стенах снова пахло ссорой. Рыжий такие вещи чуял за версту, как и многие тут, и потому, видимо, и чувствовал себя так паршиво в последние несколько дней. Тошнотворный изумрудный мир давил на сознание и паршиво сохранившийся разум сох и скрипуче трескался. Смотреть на такой Дом было просто невыносимо. Чувствовать его было еще хуже. Сейчас он войдет во Вторую, и просто утонет в шуме. Вонь, конечно, не утихнет, но притупиться может. Крысы разносили эту заразу, и Рыжий чуял, как и сам давно изляпался в ней, погряз по уши, и где-где, но уж точно не во Второй можно было найти стерильное место. Прямо сейчас кто-то слышит его мысли. Рыжий обернулся — чья-то тень скрылась за углом пестрящего надписями коридора. Чья-то тень? Чей-то Тень. На плечи легли поразительно теплые ладони, и он вздрогнул, несмотря на то, что ждал чего-то подобного. — Мы снова не одни, Птица. — Мы никогда не одни. Рыжий покосился на дверь Крысятника, параллельно с этим чувствуя поглаживание по щеке и почти невольно, но все же картинно приподнимая голову навстречу. Будет плохо, если их увидят сейчас, но Стервятник далеко не глуп, и, более того, гораздо умнее, а значит, риск оправдан. — Почему сейчас? — почти шепчет он, позволяя снять с себя очки и чувствуя себя совсем уж голым. — Не слишком ли напористо, а? — Ты же сам хотел отвлечься, — возражает Большая Птица, и Рыжий знает, что это правда. Стервятник такие вещи откуда-то знает, и, приходя неожиданно, возможно, даже не рассчитывает на подобный эффект — для него-то подобный поступок очевиден. И Рыжий верит. Верит, желает, следует не слепо, но с оголенной душой, дает себя поцеловать, сам уже рвется в это нечто — ведь он никогда не противился спонтанности. Тень наверняка наблюдает за ними, и, может, даже смеется. Он приглядит за нами, — читается во взгляде Стервятника. И Рыжий снова верит.