Припевочка

В этом марте метёт едва ли не хуже, чем в прошедшем феврале. В этом марте весна от Москвы отрекается, златоглавую отказываясь согревать. Наина возвращается на Родину. Наина возвращается в меха и в снег. Она велит таксисту ждать, обещая за ожидание расплатиться сполна, и смотрит на мерцающую огнями «Метелицу» сквозь забитое снегом тёмное окно. Парковка вокруг усеяна блестящими авто с погасшими глазами, из душных залов то и дело выкатываются влиятельные люди, чтобы глотнуть воздуха, встретить товарища, увезти украденную из заведения женщину в неизвестном направлении. Наина выходит из машины, поправляя меховую шапку вместе с сумкой на плече, и щурится от бьющего снега в глаза. Она выше поднимает ворот шубы, зажимая его пальцами под самым подбородком, осматривается по сторонам и твёрдым шагом направляется к сияющему входу. Пчёлкин из казино вываливается распахнутый по давно въевшейся в него привычке и хлопает по карманам в поисках сигарет. Было тоскливо и муторно, тошнило уже не первый день, ни вода с лимоном, ни тем более водка облегчения не приносили. Пчёлкин сегодня толком даже не играл, только просаживал деньги по крупицам, делая ставки, изменяя собственным расчётам. Он даже успел с кем-то поцапаться, как это было в первое время пропажи здесь, среди сотни колонн и непохожих друг на друга залов. Пчёлкин пытается вдохнуть, но ветер бьётся в грудь, раскачивая над головой золотые нити гирлянд. Он прикуривает с третьего раза, а после второй затяжки за ним из казино торопится тонкая белокурая девица с обтрёпанными краями. Наина, замерев у самого начала длинного крытого прохода, вглядывается в разгаданного в снежной мгле Пчёлкина, размахивающего руками и наверняка кричащего. Она ничего не слышит из-за гула города, из-за гомона прибывающих, уезжающих и никуда не торопящихся по мощёной площадке перед казино. Тонкая девица за Пчёлкина цепляется, руки её ему то по груди, то по лицу мечутся. Он только сжимает ей запястья и отводит дальше от себя, зажав между пальцами сигарету, в сотый раз повторяя одно и то же. Наина пытается читать по губам, но Пчёлкин всегда говорил быстро, к тому же снег перед глазами мерцает. Наина не отвлекается, когда гости заведения начинают на неё засматриваться, такую же белую, как и то, на чём они делают деньги. Она прячет руку в перчатке в карман, где холодеет ствол. Снова не табельный, хотя ехала из отдела. Стрелять попусту, Наина, конечно, не станет, но не все, ствол на людей направляющие, вынесут дуло у собственного виска. К Наине уже плывёт кто-то неопознанный с абсолютно чистыми, в отличие от рук и глаз, намерениями. Наина привычно даёт отпор и сходит с места, чтобы от нового поклонника отделаться. — Я тебе уже сто раз сказал, — говорит Пчёлкин, девицу почти кусая, — погуляли и хватит. Кино закончилось, все на хрен из зала. — Ещё в прошлом году всё было нормально, — возражает она, постоянного клиента терять не желая. Ей хватило того, что из казино он совсем пропал и не появлялся слишком долго по всем земным и человеческим меркам. — Да щас, ага, — нормально у Пчёлкина не было никогда. — Всё, завязывай. Я сегодня здесь был в последний раз. Давай. Пчёлкин пальцы свои разжимает и от девицы отворачивается. Наина, плывущая под дождём гирлянд, кажется ему видением и маревом. Она не сказала ему, что прилетит, когда звонила в последний раз. Пчёлкин закусывает губу и недовольно цокает, поведя головой. Недокуренная сигарета летит в мусорку. Он замечает увивающегося за Наиной неугомонного коллегу, которого видел сегодня пару раз у игровых автоматов. Наина, отлив голос из металла, не теряет надежды отвязаться от него лишь словами, подходя к грани желания воспользоваться служебным положением, пока это ещё возможно. — Слышь, ты больно деловая для такого места, — мужик, не знающий отказов, теряет терпение, задетый такой неприступностью. — Щас я поправлю. Он простирает свою длинную тяжёлую руку, намереваясь цапнуть Наину за плечо, но пальцы его лишь кончиками задевают белый мех на её шубе. Пчёлкин ловко закрывает Наину собой, ограждая её рукой. — Щас я тебе рожу поправлю, — зло обещает Пчёлкин, когда Наина опускает ему пальцы на плечо, гадая, что придётся доставать, корочку или пистолет. Глаза её перестают плескаться и твердеют, а язык затачивается о зубы. — Потеряйся. — Твоя тёлочка, что ли, — тянет мужик, оглядывая их обоих с ног до головы. Наина угрожающе склоняет голову, выискивая его слабые места не только снаружи, но и внутри. — Бог велел делиться. Пчёлкин закипает, сжимая свободный кулак. Сейчас он поделится, да так, что не унести. К мужику справа успевает подлететь соратник и проникновенно зашептать. — Это Коса, она на Туркмена работала, — сообщает он. — Помнишь, он тогда девчонку совсем взял? Говорят, она его братьев по-тихому слила, чтобы бабла больше грести, а потом и его. А это вообще Пчёла, из бригады Белого. Самый отмороженный из их кодлы. Мужик под слова соратника обводит Наину и Пчёлкина другими глазами, чувствует угрозу, нахлёстывающую волнами, и сдаётся. — За тёлку извини, — басит он не особо виновато, — маханул. Без обид, ладно? Проблем лишних не хочу. Пчёлкин на Наину оглядывается. Та только коротко качает головой. — Потеряйся, я сказал, — давит он. Наина прислоняется к его плечу щекой, пальцы её стекают ему в ладонь. Мужики в метели исчезают, будто были всего лишь дымкой на горизонте. — Озверела одна сюда приезжать? — Пчёлкин опускает голову. — Мне стоило взять наряд? — спрашивает Наина, поднимая глаза. Пчёлкин, ждавший её, как манны небесной, наглядеться не может. Румяная от мороза, с вьюнами черных кудрей по белым плечам, синеглазая и в мехах, как знатная барышня сразу со всех картин, она греет Пчёлкину то, что в мудрых книгах зовётся душой. — Здравствуй, царевна, — Пчёлкин облегчённо улыбается. — Привет, Витя, — Наина улыбается в ответ, уставшая от перелётов, метели и бандитов вокруг. Пчёлкин Наину долгожданно обнимает, мокрую, мягкую, пахнущую чужой страной и чужим воздухом, а после целует, долго и с чувством, придерживая ладонями похолодевшее на ветру лицо. — Почему не сказала, что прилетишь? — напускается он, надевая перчатки. — Застегнись, смотреть не могу, — просит Наина, перекрещивая хвосты шарфа у него на шее. — Я решила сначала сделать дела, а то с тобой каши не сваришь. Пчёлкин довольно ухмыляется, запахивая пальто. То было сущей правдой. — Как там твоя колыбель символизма? Лягушек наелась? Наина морщится, искренне вздрагивая. — Даже попробовать не смогла, — отвечает она, пока Пчёлкин возится с пуговицами. — Зато наелась «Наполеона», который там, кстати, называется «Тысяча листов». — Прям тысяча? — Пчёлкин вскидывает брови. Наина улыбается. — Как узнала, что я здесь? — Космосу позвонила, — жмёт плечами Наина. — Ты ведь оставлял мне его номер на всякий случай. И часто ты тут бываешь? — Да так, — Пчёлкин неоднозначно мотает головой, беря Наину за руку, — было по молодости. Сегодня от скуки заехал. — Помогло? — Наина кивает ему за спину, на курящую у дверей девицу, съёжившуюся от ветра, сверлящую его глазами и её заодно. — У нас ничё не было, — сразу отчитывается Пчёлкин, — у меня вообще почти год ни с кем не было. — Хорошо, — кивает Наина, к сценам ревности не расположенная. Она вдруг узнаёт её, изменившуюся, смявшуюся, огрубевшую и вытертую. — Витя, это что, Света? Пчёлкин согласно мычит, коротко прищурившись. Наина не узнаёт в Свете ту, что когда-то приходила за Пчёлкиным сладким июньским вечером. Света прекрасно помнит ту девчонку с толстыми косами, что так талантливо рассказала о том, что у неё внутри. Они встречаются взглядами. Света своими зло сверкает, но злится едва ли на Наину. Света злится на себя, уверовавшую в иллюзию, наградившая Пчёлкина статусом своего последнего билета прочь отсюда в другую, лучшую, как ей казалось, жизнь. Наина ей искренне сочувствует. Она ставит пальцы себе под подбородок и аккуратно приподнимает голову выше, как знак непоколебимой несломленности. Мать однажды сказала Наине, что все они, женщины, из клана раненых, им негоже грызться друг с другом из-за мелочей. Света, затягиваясь в последний раз, бросает окурок в урну, резко выдыхая сизый дым, и как-то сломанно Наине улыбается, принимая её поддержку. Она обнимает себя за плечи и оставляет метель завывать, теряясь в тёплом приветливом вестибюле казино. — Почему она здесь? — недоумевает Наина. — Жить как-то надо, — Пчёлкин жмёт плечами. — Жаль, что так, — Наине и правда жаль, но не ей жалостью к другим раскидываться. Она и сама живёт в положении едва ли лучшем. — Как есть, — Пчёлкин её чувств не разделят. — Пошли, хватит тут торчать. Холод собачий. — За мной хвост от самого отдела, — сообщает Наина ровным голосом. — Вот поэтому надо было предупредить, что прилетишь, — цедит Пчёлкин, принимаясь просчитывать варианты. — Успокойся, — остужает Наина. — Если бы хотели убить, уже бы убили. Думаю, кто-то просто хочет уличить удобный момент для приватного разговора. Поедешь со мной? — Вопрос риторический, — Пчёлкин подстраивается под Наинин шаг. — Тогда поехали на кладбище. — Чё, прям сразу? — Пчёлкин хохмит. Наина его настроений не разделяет. — Ну ладно-ладно. Время видела? Уже не пустят. — У нас с тобой этих проходных билетов полные карманы, — Наина ведёт плечами. Она никогда не была у отца, даже не знает, в каком секторе он лежит. И даже сегодня она использует его могилу как место возможной встречи. Смерть отца — то, с чем Наина вряд ли когда-то смирится. — В цветочный заедем? Пчёлкин кивает и останавливается. — Пока помню, — он выуживает из кармана часы Георгия Ивановича Майского и протягивает Наине. Циферблат в огнях Москвы переливается жирной точкой в конце уходящей эпохи Наины, заимевшей не понять откуда кличку «Коса». Это значит, что всё на самом деле совершилось. Значит, что всё на самом деле за-. — Я думала, их взяли для отвода глаз и давно продали на барахолке, — Наина одевает запястье, чувствуя прилив сил в зиявшую дыру. Часы холодные, сразу теплом напитываются и знакомо дугой оседают, едва оттягивая руку вниз, к земле. — Этому козлу хватило наглости их носить, — бросает Пчёлкин, сплёвывая. — Что с ними со всеми стало? — Наина смотрит, как заметает носки сапог. — Тебе знать необязательно, — бросает Пчёлкин, возвращая её пальцы себе в ладони. — Поехали. Наина молчит и замирает, держа оголившуюся руку на циферблате часов, глубоко и шумно дыша. Она смотрит в исколотое высотками, огнями и снегом небо, держится за Пчёлкина, старую память, куски себя, отеческую фигуру, которая никогда не уйдёт, останется с ней для самых важных и нужных моментов. Золотой дождь из гирлянд всё висит у неё над головой, ходит ходуном от ветра, капли свои на неё не роняет. Наина собирается с силами, всё пытаясь стиснутое предчувствиями нутро разжать. — Меня там таксист ждёт, — Наина, наконец, размыкает рот. — Надо расплатиться. — Я сам, — Пчёлкин высвобождает руку и идёт к указанному авто. Наина держится рядом, натягивая перчатку. Пчёлкин просит таксиста опустить пассажирское стекло, раскрывает вынутый из внутреннего кармана бумажник и отсчитывает купюры. Наина, наконец, может разглядеть серое пятно в сетчатом кармане. Наина смотрится в зеркало. — Вить, — зовёт она, опуская руку ему на предплечье, пока снежинки опускаются на её первую фотографию в форме. — Ты в зеркале с утра то же самое видела, — Пчёлкин жмёт плечами, как ни в чём не бывало, и закрывает бумажник. — Зачем? — Наина смотрит на него с какой-то смешливой укоризной. — Как ты там сказала? — Пчёлкин ведёт плечами, сторонится, когда такси дёргается с места и берёт её за руку. — Только так ты могла у меня быть. Сторож на кладбище попался страшно пьющий, а потому от денег даже не подумал отказываться, оглядывая холёные руки, что их ему протянули. Наина идёт к узнанному у матери сектору медленно, по расхлябанным дорожкам, прижимая к себе гвоздики и держась за Пчёлкина. Пчёлкин на кладбище всё так же ёжится, теперь познавший дыхание смерти не единожды. Наина, в тусклом фонарном свете и метели отыскав отца, замирает. Его лицо выбито на могильной плите вместе со звёздными плечами, открытое, улыбчивое, волевое, непоколебимое. Наине жаль, что глаза его чёрно-белые, гранитные, а не синие, как у неё. Могила Наининого отца оказывается ухоженной, посещаемой, не покинутой. Наина долго мнётся, не зная, как полагается приветствовать мёртвых. Пчёлкин держит ладонь у неё на спине, терпит, её не торопя. Наина, наконец, с места двигается и опускает гвоздики на заметённую землю у плиты. — Привет, пап, — тихо говорит она, счищая налипший снег с его лица. Наина подбирает слова мучительно и долго, пока не выдыхает облако пара. — Ты прости, что никогда у тебя не была. И что не проводила тебя как следует. И что в день похорон… Наина оглядывается на Пчёлкина. Тот понимающе поджимает губы. Пчёлкину бы, наверное, тоже стоило извиниться за несдержанное слово. — Прости, что подвела, — произносит Наина, вынимая из кармана твёрдые пласты погон с одинокой располневшей звездой. Она расчищает снег у плиты, но мёрзлая земля не поддаётся. Наина кое-как вонзает новые погоны в землю и прикрывает их снегом. — Внеочередное за Гольяновских, — Наина смахивает снег со скамейки рядом и садится, костяшками пальцев вытирая слёзы. — Николаю тоже досталось. — Ты и его сюда втянула? — Пчёлкин вскидывает брови без всякого удовольствия. — Он был единственным, кому я могла довериться, — Наина замечает на лице Пчёлкина мрак и поправляется, — почти единственным. — Я перекурю, — говорит Пчёлкин, отходя в сторону, чтобы на Наину не дышать. Наина остаётся с отцом наедине, разглядывая его вырезанное в камне лицо. Наина не знает, сколько сидит так, скользя глазами по буквам и цифрам, пока не слышит за спиной аккуратный оклик. — Наина. Наина поднимается, даже не нырнув в карман за пистолетом. Наина всё поняла по голосу. Пчёлкин, бросив окурок в снег, в два шага оказывается рядом. — Айбар? — Наина не верит ни своим глазам, ни своему голосу. — Твою мать, — зло плюётся за её спиной Пчёлкин. — Здравствуй, Наина, — Айбар, лишившийся своей гривы, прятавший голову под шапкой, кивает. — Виктор. Наина, приоткрыв рот, обшаривает его глазами, дико, бешено, в звериной ярости. Для неё и дня не проходило без воспоминаний о том, что она сделала и чего не смогла. Вина навсегда поселилась у неё за рёбрами, медленно и сосуще обгладывая Наине кости. Наина только и может, что шумно выдыхать злость из тела, уперевшись себе в бок. — Ну ты и… — Пчёлкин не успевает Айбара охарактеризовать. Айбар предупреждающе вскидывает руку. — Виктор, я прошу, — спокойно просит он, но взгляд на Наину виноватый. — Я все глаза выплакала, когда узнала про тебя, — наконец выговаривает Наина, — про всех. А ты вот так решил всё закончить, да? Даже не предупредив меня! Наина впервые в жизни не вполне обоснованно поднимает на человека руку. Наина обрушивает на грудь Айбару удар кулака. Один, единственный, потому что сила к ней так и не вернулась. — Я потому и решил объясниться, — Айбар всё сносит, полагая, что заслуженно. Наина к нему спиной поворачивается, устремляя глаза поверх могил. Кулон погребён под платком и шубой, его не потеребить, пальцы без колец в перчатках, серьги под шапкой. Наина прижимает к губам костяшки пальцев и молчит. — Можем уехать, если хочешь, — предлагает Пчёлкин, на Айбара не глядя. Наина качает головой. Объяснения ей всё-таки нужны. — Ты знаешь, где могила Серёжи? — Наина оборачивается, мрачнея. Пчёлкин тогда никуда её не пустил. Айбар кивает. — Пошли. Наина прощается с отцом и идёт за Айбаром, вынуждая его начать прямо сейчас. Пчёлкин идёт за ними следом, не собираясь Наину одну оставлять. — Ты была права, когда говорила, что это занавес, — рассказывает Айбар, предложив Наине локоть. Она отказывается, резко и в неприятии. — Я понял, что всё потеряю в любом случае. Кроме того, если быть честным до конца, я страшно устал от такой жизни. Покончить с этим мирно варианта не было. Такое прошлое всегда возвращается, рано или поздно, даже если сотрудничать с законом. Я узнал, что на тебя напали, слишком поздно, когда всё уже было готово. Моё тело нашла соседка, вызвала милицию, скорую помощь. Приятели помогли мне достать препарат, сильно замедляющий сердцебиение. В морге меня уже ждали с готовым заключением о смерти. В гробу вместо меня лежит какой-то бездомный, умерший накануне от переохлаждения. Деньги задолго до этого я перевёл в оффшоры, а в казино потом, как ты наверняка уже слышала, ночью произошёл взрыв бытового газа. — Что насчёт остальных? Твоих партнёров, моих ребят, наших сотрудников? Их смерти ты тоже инсценировал? — Наина не может этого в себе уместить. Наина снова трещит по швам. — Лишь нескольких, — тяжело признаётся Айбар, — кто всё ещё остался при мне. Остальные либо покинули страну, либо переметнулись, либо и в самом деле мертвы. — А где была я в этом плане, Айбар? — Наина останавливается и разворачивает бывшего начальника к себе. — Ты собирался исчезнуть, оставив всё это на мне одной? — Ты запустила большой процесс, который рано или поздно принёс бы плоды, — оправдывается Айбар. — Ты была при погонах, к тому же, насколько я сумел тогда разгадать, тебе было, к кому обратиться за помощью. Айбар бросает взгляд на Пчёлкина позади. — Какое же это свинство, Айбар! — Наина больше не может держать всё в себе. — Я каждый день жалела о том, что не смогла никого уберечь! Что Серёжа погиб из-за меня! А ты даже не планировал мне хотя бы рассказать о своих намерениях! — Так я бы тебя только подставил, — возражает Айбар. — Никто не должен был усомниться в моей смерти, пойми. Это был мой единственный шанс выйти из игры. Я знаю о твоём ранении и о том, что тебе пришлось прятаться. Вот, я готов компенсировать. Айбар из внутреннего кармана куртки достаёт увесистую пачку денег. Наина его взглядом жжёт, сверкая колючими слезами. — Да пошёл ты к чёрту, Айбар, — Наина вонзается ему прямо в горло и сходит с места, дёргая сумку глубже на плечо. Айбар по умолчанию протягивает деньги Пчёлкину. Пчёлкин смеряет его взглядом, презрительным, полным отвращения. — Ну и гандон же ты, Айбар Тахирович, — плюёт Пчёлкин, на деньги даже не взглянув. — Могила Сергея в пятнадцатом секторе, с зелёной оградой, — произносит Айбар, деньги убирая. — Проводи. Он остаётся один среди могил, среди упокоившихся и беспокойных, глядит Наине вслед, пока белизна её тела не пропадает из глаз насовсем. Наина на топливе злости в секторах теряется и, выдыхаясь, останавливается у огромного кованого креста с такой же оградой. Воздух в лёгкие ползёт колючий, с мелкой пылью снега, и жжёт. Щёки вмиг распаляются, тепло на лицо ложится плёнкой. Наина неровно думает о том, как всё могло развернуться, если бы не развернулось так. За ней бы пришли следом, если бы узнали, что Айбар жив, в этом была правота. Айбар понадеялся на Пчёлкина быстрее, чем успела Наина. Наина искренне считала Айбара человеком здравомыслящим, человеком совести и чести. У Наины земля с небом поменялись местами. — Пошли, твой Серёжа в пятнадцатом, — Пчёлкин нагоняет её и берёт за руку. Наина тайно ждёт упрёков в своей доверчивости, наивности. Пчёлкин её ожиданий не обманывает. — А я предупреждал, — тянет он, могущий упиваться своей правотой, но отрекающийся от победы. Наина только взглядом царапает ему мокрую от снега щёку, хочет вырвать ладонь из его пальцев, но Пчёлкин держит её крепче. — Как и я тебя, — находится Наина, вспоминая тот кухонный разговор с привкусом сливочного крема и обманутых ожиданий. Они молчат друг на друга недовольно и почти обиженно. Могила Сергея вырастает перед ними, как вещий камень, а снег весь иссякает. Могильная плита вся в приваленных к ней венках. От семьи, от друзей, от бывших сослуживцев. Наина думает, что сказала бы его жене и дочери, если бы оказалась на похоронах. Наина бы не смогла взглянуть им в глаза. Семья знала, чем зарабатывает на жизнь кормилец. Семья знала и её. Наина подходит ближе, с сухим спазмом в горле, присаживается на корточки и счищает с гранитного лица налипший снег. Справедливо ли, что смерть, пришедшая за ней, забрала его? Она долго смотрит в вырезанные Серёжины глаза, молчит и бесшумно плачет. Пчёлкин её по-прежнему ждёт, снисходительный к её мягкому сердцу. Наина стирает слёзы с щёк и выпрямляется, разминая затёкшие ноги. Она шёпотом просит у могилы прощения, прижимается лбом к холодной плите, а Пчёлкина просит отсюда уйти. — Куда поедем? — спрашивает он, с облегчением садясь в машину. — Сначала поговорим, — произносит Наина, и выходит совсем не предложение. Она убирает сумку на заднее сиденье и садится полубоком, чтобы Пчёлкина видеть. — Прямо здесь? — Пчёлкин кивает на высокую кладбищенскую ограду. Наина непоколебимо кивает. Пчёлкин с выдохом расстёгивается и готовится её выслушать, включая свет. — Я вернулась только для того, чтобы уволиться, продать квартиру и забрать маму, — говорит Наина. — Я хочу уехать из страны. Навсегда. Пчёлкин недовольно ведёт головой, предчувствуя, что дальше будет только хуже. — И я хочу знать, поедешь ли ты со мной или же мы прекратим всё это прямо сейчас, — Наина обозначает точку. Наине нужна форма в чём бы то ни было. Наине нужна чёткость и ясность движений. Наина не любит замыленности полотна. — Ты предлагаешь мне всё бросить? — Пчёлкин поднимает брови, гадая, что для Наины значит «всё это». Для него это так каламбурно значило чуть больше, чем всё. — Если мы собираемся что-то строить, — согласно кивает Наина. — Я не смогу мириться с тем, чем ты занимаешься. — У нас давно легальный бизнес, — бросает Пчёлкин. — Вить, — Наина морщится. — Что ты как маленький? Сам ведь прекрасно всё знаешь. Снова жить в постоянном страхе — выше моих сил. Ждать, когда за мной придут, для меня хуже смерти. — Не жди, — предлагает Пчёлкин скорее от бессилия, чем от хронической язвительности. Наина готова сдаться, честно признаться себе, что не смогла и не сумела. — Я могу принять это за отрицательный ответ? — спрашивает она, внутренне обмирая. — Не можешь, — вырезает Пчёлкин ей под линией челюсти. Он сжимает руль до белых пальцев с тяжёлым выдохом. — У Сани выборы в декабре, весь бизнес пока на нас с Косом, и Фил — ты сама видела. Я не могу всё бросить и уехать. Не сейчас, Наина. Но если ты улетишь и не вернёшься… Пчёлкин спотыкается и замолкает. Столько лет спустя дело теперь не столько в деньгах, которых ему всё время было мало. Наина вытеснила собой всё. Она пришла, как потоп, залила всё вокруг своим морем, а теперь собирается уходить отливом, потому что не рассчитала сил. Пчёлкин мог бы взбрыкнуть на неприятие его деятельности, сказать, что они с ней, по большому счёту, мало чем отличаются. Но на самом деле, по тому же большому счёту, Пчёлкин с Наиной были полярными. Дёготь и мёд, и пойди разбери, чего из этого больше. Пчёлкину не хотелось с Наиной жить по разным мирам, как вышло у Белого с Олей. Они и были разными мирами, что искрили лишь от вечного столкновения. Наина Пчёлкину была последним билетом из той жизни, которую он так долго и муторно строил себе сам. — Я без тебя не вылезу, — признаётся Пчёлкин в заполнившей всё тишине. — А ты, похоже, не вылезешь со мной. Наина закрывает глаза, дрогнув. Она не готова остаться, не готова проходить по тем же кругам ада вновь, не готова. Наина не готова забыть лицо, что наизусть знает с шестнадцати лет. Пчёлкин не хочет тянуть её в омут. Он уже оставил на ней свой след, испортив всю чистоту открытого цвета. Пчёлкин не хочет отпускать её, отдавать другому, забывать навсегда. — Я не могу разорваться между тобой и пацанами, — продолжает он. — Братву на бабу, конечно, не меняют, но херня это всё. Давай хотя бы попробуем? — Что попробуем? — Наина раскрывает глаза, чувствуя, как растягивается по сторонам с равными силами. — Побыть вместе, — отвечает Пчёлкин, — нормально, по-человечески, а не как было. Свидания там всякие, разговоры, цветы-подарки. Съедемся. Наина разглядывает наброшенный эскиз в поисках вечной формы. Форма — вот, что было для неё главным. Она добавляет цвета, мазков, задаёт тон и ритм, а после озадаченно разглядывает итог, многозначительно молча. — Ну, что скажешь, царевна? — Пчёлкин мучительно ждёт ответа, уставший ходить кругами, уставший по определению. Ничего из того, что приносило радость раньше, не красит его дни сейчас. Наверное, это и была та самая точка, о которой Наина когда-то предупреждала. — Давай попробуем, — Наина сдаётся. Ей хотелось остаться. Ей хотелось сбежать. — А после выборов, если не выйдет, я правда уеду. Даже если будет больно, даже если затрещит по швам. Наина уедет, спасаясь в инстинктах самосохранения, как зверь, которым она всё же на долю стала.

***

В офисе Белого муторно, тяжко и искристо. Людей полно, телефоны трещат вместе с приёмником, счётчик голосов монотонно пищит, отсчитывая прогресс. Пчёлкин меряет шагами кабинет, то и дело прикладываясь к коньячному горлышку. Сегодня он подойдёт к финишной черте. Всех их она сегодня ждёт, каждая своего. Пришло время решать, день выборов так неудачно Наининой рукой стал всеобщим, внешним и внутренним. У Пчёлкина на поясе вибрирует мобильник. Он ставит бутылку коньяка на стол и отходит к окну. — Да, радость моя. Мир за стеклом иссиня-чёрный, в горах убранного снега, стареющий, тщательно готовящийся к смерти последние пару недель перед годом новым. — Ну, как там обстоят дела? — Наина на том конце беспокойно ёрзает, ожидая вердикта. Ей сегодня придётся вынести больше, чем один. Ей сегодня казнить и миловать. — Да не ясно пока ничего, — Пчёлкин оборачивается к уперевшемуся в экран телевизора Белому. — Но вроде недолго осталось. — Пьёшь? — Наина страшно проницательна, погоны зря носить не обучена. — Нервничаю, — бросает Пчёлкин, перекатывая жвачку по зубам. День сегодня и правда какой-то судный. — Ты только не злоупотребляй, ладно? — просит Наина. — Ладно, — Пчёлкин соглашается на автомате. — Чё там у тебя шуршит так? Ты где? — У твоих родителей, — отвечает Наина. — Одной ждать было невыносимо, я приехала к маме. Павел Викторович объясняет нам политические азы, а мама не согласна, потому что папа когда-то говорил совсем по-другому. Мы с Натальей Ивановной сидим между двух огней и только переглядываемся. — Не знал, что тёть Ира горазда спорить, — усмехается Пчёлкин, живо представляя услышанное. Отец его отступать никогда не умел, стоял на своём до последнего, а потому мать Пчёлкина с ним всегда соглашалась, мягкая и податливая. — Будем считать, что тебе повезло, — Наина усмехается в ответ. — Позвонишь, когда всё закончится? — Я заберу тебя, — обещает Пчёлкин. — Неважно, как всё закончится. У меня сюрприз. — О-о-о, — тянет Наина почти издевательски, — неужели мы поедем за ёлкой? — Какая ёлка, время видела? — Пчёлкин вскидывает левое запястье. — За ёлкой завтра. — Ты меня завтраками уже неделю кормишь, — Наина укоряет. — Учти, поеду сама с каким-нибудь оперативником. А ещё лучше с Николаем, он парень крепкий, хоть на себе понесёт. — Николая мне только не хватало, — Пчёлкин кривится. — Завтра точно поедем, обещаю. Без ёлки не останешься, царевна. — Ты же знаешь, что всё тобою сказанное я использую против тебя? — Пчёлкин может поклясться, что Наина там в неведомой пустоте хитро щурится. — Жду не дождусь, товарищ майор, — сам Пчёлкин щурится не менее хитро, плывя. — Смотри, — предупреждает Наина, — без ёлки дел не веду. — Да понял я, — встряхивается Пчёлкин. — Поедем завтра за ёлкой, всё, гадом буду. Наина звонко смеётся. — Позвони, как всё закончится. Обязательно, — просит она, сняв улыбку с губ. — Обязательно, радость моя. Пчёлкин возвращает мобильник на пояс, тянется к бутылке, но останавливается. Наина ещё смеётся в его голове, и он светом её заражается. — Не, ну ты прям семейный человек, — тянет Космос, голову в сторону друга едва повернув. — Угомонись, — Пчёлкин наставляет на него указующий перст. — И завидуй молча, да. Космос коротко, почти сдержанно усмехается, и глаза свои устремляет на бессменную секретаршу. Пчёлкин с Наиной съехались почти сразу, на той же неделе марта, в котором Наина вернулась домой. Для Пчёлкина такая серьёзность была тем ещё испытанием. Столько лет он только и делал, что порхал, оправдывая и прозвище, и фамилию, а теперь оказался на одном месте. С одной. Наина настояла, чтобы переезжал он. У неё вид, планировка, метраж, мастерская и вообще. Пчёлкин пошёл ей на уступки, как настоящей царевне, которая так живописно улыбалась в свои лучшие часы. Первое время всё цвело, как и полагается. В доме всегда были живые цветы, Пчёлкин часто не пропадал, быт честно делил с Наиной пополам, если она не застревала в своей конторе. Наина мундир снимать не торопилась, надеясь ещё немного послужить, если не искупить. Иногда она возвращалась домой поздно, иногда — в дом пустой, потому как и Пчёлкин с переквалификацией не торопился. Наина сжимала зубы и мирилась, поглядывая на календарь, желая время не то оттянуть, не то ускорить. Они пытались жить, просто жить, не считая дней и месяцев, ругались, спали по разным постелям, иногда — по разным домам, а потом мирились, целовались, смеялись, проникали в мир друг друга, изучая непривычные стены вокруг. Всё текло и катилось, плыло, такое естественное. Будто дубовую бочку мёда опрокинули нарочно, и теперь всё нутро её медленно выбиралось наружу. Пчёлкин выплёвывает ставшую безвкусной жвачку, когда Белов Александр Николаевич зубами вырывает победу у конкурента. Офис гремит фанфарами и трубит в трубы. Белый, ознаменовав первенство известным жестом, принимает поздравления и позволяет себя покачать, на пару мгновений становясь Александром Македонским. Он обещает вернуться с женой, велит накрывать столы и испаряется. Пчёлкин сдёргивает с пояса мобильник. — Алло, радость моя! — Пчёлкин почти орёт на подъёме чувств. Наина морщится. — Мы их сделали! Саня теперь депутат! — Ура! — гремит Наина, разделяя радость Пчёлкина за друга, но не принимая такого депутата. — Всё, собирайся, — Пчёлкин натягивает пальто, пока в офисе мечут на столы, водка разливается реками, а Космос обещает жениться. — Я выезжаю. — Вить, но ты же выпил, — предостерегает Наина. — Да чё я там выпил, — Пчёлкин отмахивается. — Не хлопнусь, не переживай. Собирайся, посидим со всеми, отметим. — А сюрприз? — Наина каждое слово его помнит, не забывая ни о чём. — Будет, не переживай, — успокаивает Пчёлкин. — Жди. Он стягивает со стола бутылку коньяка, чтобы глотнуть ещё хоть пару раз, и в самом деле подумывает взять кого-то из ребят в водительское кресло. Они с Космосом выходят встречать медленно стекающихся в офис людей. Холод кусает их за щеки, пощипывает носы и бьёт под рёбра. Бенгальские огни сыплят искрами по всему периметру, принося праздник, щекочущее грудь счастье, призрак далёкого и волшебного только иногда детства. — Кос, — зовёт Пчёлкин, оборачиваясь за спину. — Правда женишься? Космос, поведя плечами от холода, выдыхает облако пара и следит, как оно стекленеет на морозе. — А почему нет? — говорит Космос, глядя в небо. — Порода пропадает. Пчёлкин смеётся, вынутой из кармана тёплой рукой ударяет друга по крепкому животу. — Какая? Космических чудовищ? — Сыновей профессоров астрофизики. — Ну да, ну да, — Пчёлкин качает головой. — На Люде? — Ты против? — Да ради бога, — Пчёлкин отписывает разрешение, спускаясь по ступенями. — Ну, а ты чего решил? — Космос идёт следом, у Пчёлкина по праву руку. Бенгальские огни обсыпают их искрами, будто небо со звёздами опрокидывается. Пчёлкин ныряет рукой обратно в карман и глубоко, сосредоточенно вдыхает. Кажется, он всё решил уже давно, с потерями, рисками, с возможностью невыхода в ноль уже наверное никогда. — Решил, — кивает Пчёлкин невпопад. Холод лезет под пальто, коньяк в теле не спасает, испаряясь с немыслимой скоростью, но пальцы всё остаются на стекле бутылки. — Вообще, оно, конечно, правильно, — поддерживает Космос неизвестно кого. Пчёлкин, на него глядя, вопросительно щурится. — Что Наина тебе ультиматум поставила. Думаешь, выполнит? — Выполнит, — отзывает Пчёлкин, уверенный в том едва ли не больше, чем в прогнозе погоды на завтра. С ними только так и нужно. Другой язык им попросту недоступен. — Ну ты смотри там, не теряйся, — Космос поддевает Пчёлкина плечом, — декадентки на дороге не валяются. — Без тебя разберусь, космическое чудовище, — Пчёлкин друга шутливо отталкивает, пока искры бенгальские падают ему на грудь, распаляясь. — Поехали, заберём её, пока Сани нет. А то я, видишь. Расстроится. Пчёлкин красноречиво поднимает початую бутылку коньяка. Космос беззлобно усмехается, никогда до сего дня не думавший, что Пчёлкин сумеет остановиться. Он соглашается лёгким кивком, когда в дымчатом мареве оказывается красная машина с неразличимым за стёклами нутром. — Не успели, — сетует Пчёлкин, вглядываясь в тёмные окна с сотней отражённый огней. — Саня, что ли? — Да нет его, — возражает Космос, когда из машины выходит один лишь Макс. — А ты чё один, где командир? — спрашивает Пчёлкин, глядя как охранник Белого направляется к ним, прижимая правую руку к телу, будто не отмер от стойки «смирно». — Да он с Ольгой остался, — отзывается Макс, обсыпанный вопросами, немыми и звучными, и приближается к ним. — Макс, ты чё, обалдел, я не понял? — Космос шагает ему навстречу, возмущённо, с претензией, и в следующий миг сгибается пополам с непонятным болезненным звуком, вырвавшимся из раскрытого рта. Пчёлкин оборачивается, не успевая осознать совсем ничего. У него перед глазами вихрем проносится ставшая вдруг непоследовательной и избирательной жизнь. Мать, такая же медовая, как и Пчёлкин, ни разу в жизни не повысившая на него голос, мазавшая ему разбитые коленки зелёнкой и прикладывающая холодный кусок мяса к такому же носу, читающая на ночь сказки, разрешавшая втайне от отца таскать конфеты из серванта ещё до нового года, потакающая ему всему и во всём, любящая его, как солнечный свет. Отец, дошедший до Берлина, мягкий снаружи, но непоколебимый внутри, убеждающий, что нельзя убегать от драки, если она сама собой неизбежна, рассказывающий фронтовые байки, носящий гостинцы с фабрики, берущий его с собой на рыбалку, впервые позволяющий попробовать алкоголь под его неусыпными глазами, укоризненно смотрящий на жену, когда та снова заводит разговор о женитьбе сына. Белый, пацанёнок ниже него на полголовы, озорной и шустрый, громкоголосый и упрямый, как Пчёлкин, взлетевший высоко, туда, куда совсем никогда не метил, обозначая когда-то краем своих стремлений рассыпанные по земле вулканы. Космос, непонятно как затесавшийся в их совсем уж простую компанию, вечно огромный, как Останкино, беспрестанно упоминающий заслуги отца, разбивающий Пчёлкину нос из-за девчонки и постоянно с ним что-то делящий. Фил, не желавший подключаться к движению до последнего, самый правильный из всех них, крепкий цементный раствор, мастер спорта по боксу, никогда и никого ни в чём не обвиняющий зря, без лишних корыстных интересов, преданный, как целая стая псов. Наина, среди карнавала девчонок сверкающая, сосредоточенно глядящая на Пчёлкина из-за мольберта, пробирающаяся под кожу, холодная в своей серой форме как дуло пистолета и горячая без неё, как только что стрелянная гильза, смотрящая Пчёлкину в глаза с морскою лаской, учащаяся готовить рассольник как у мамы и прислоняющаяся к его груди, когда устала. Они приходят к нему и тут же уносятся, словно никогда не существовавшие. И тогда в голове начинает куковать кукушка, не первое столетие коварно ждущая этого извечного вопроса, который всегда норовят задать глупцы. Пчёлкин понимает, что не успел. Он не успел ровным счётом ничего, не успел совсем чуть-чуть. Страх приходит за ним, давний знакомый, навещавший его в разломы жизненные, после визитов которого собирать себя приходилось по частям. Страх приходит и остаётся уже навсегда. Пчёлкин опускает руку в карман. Пальцы натыкаются на бархатную коробочку, маленькую для его большой ладони, и сжимают её, последнюю соломинку жизни. Пчёлкин думает, Наине придётся встречать новый год без ёлки. Наине придётся обойтись без него. Потерянный, не подготовившийся совсем ни к чему, Пчёлкин пусто смотрит на внезапно отступающего Макса, выпускающего из крепкой, натренированной ладони нож. Космос заваливается набок, в высокий сугроб, прижимая руки к животу. В дымном мареве и бенгальских искрах появляются машины, чёрные, как сгущающееся над головой небо, и форменные, с уставными огнями. Из машин высыпают люди, быстрые и собранные, в мгновение ока оказывающиеся непозволительно рядом, хватающие Макса крепкими руками и прижимающие его к грязному сугробу, пачкаясь в его крови. Пчёлкин отмирает от внезапно загремевшего мира и мечется к Космосу, выпуская из пальцев ставшее скользким бутылочное стекло. — Кос, что? — он поворачивает потяжелевшего друга, вновь возвращаясь в поворотный для всех них восемьдесят девятый, когда шершавый сугроб вонзается в бок холодом. Космос отнимает ладони от жгущего живота и показывает их, покрасневшие, Пчёлкину. — Твою мать! — Пчёлкин орёт от вновь нахлынувшей на него жизни, обстоятельств, оставшегося в костях страха и неслушными пальцами цепляется за мобильник на поясе, поддерживая Космоса за голову. — Космос! — Наина появляется из небытия, присаживаясь на корточки рядом. Саму её всю колотит, и распахнутая шуба здесь ни при чём. — Доктор здесь уже, потерпи немного. Несильно задел? — Твою мать, — Пчёлкин оседает в скомкованый снег, а силы его разом покидают. — А на такое, между прочим, — кряхтит Космос, глядя то себе на руку, то на живот, то на бледное Наинино лицо, — я обижаюсь принципиально. — Прости меня, — Наина повинно склоняет голову, — но мне очень нужно было, чтобы Карельский кого-то порезал, иначе предъявить ему пока нечего. — Вот спасибо, матушка, — Космос откидывает голову на жёсткий колючий сугроб, протяжно выдыхая. Бригада из скорой помощи наконец оказывается рядом и аккуратно забирает его в машину. Наина перемещается к Пчёлкину и кладёт ему подрагивающие ладони на щёки. Часы ожидания скопились в теле судорогой, а беспокойство, в таких делах не просто не положенное, но и вредящее, жмёт ей сердце. — Ты как? — спрашивает Наина, тревожно обшаривая его глазами на предмет признаков не то жизни, не то смерти. Пчёлкин смотрит на неё, как на первое и единственное чудо в своей жизни, всё ещё плохо соображая, всё ещё болтаясь между, всё ещё перелистывая в голове все дни до. — Давай, поднимайся, на снегу сидеть холодно. Наина помогает Пчёлкину встать на ноги, сегодня позволяющая стать ему чуть слабее себя. Пчёлкин прижимает её к телу, и предсмертное марево Наининого силуэта обретает знакомую, едва ли не родную плоть. — Озверела? — сипло спрашивает он, в Наину почти вгрызаясь. — Я взяла с собой целый отряд СОБРа, — успокаивает Наина и отстраняется. — А если б он меня первым? — страх отступать отказывается. — Вряд ли, — возражает Наина. — Ты выпил, а алкоголь всегда тормозит реакцию. Ты бы ничего не успел сделать. Но даже если бы ты оставался трезвым, Карельский всё равно начал бы с Космоса — он выше и это его преимущество. Карельский, конечно, боец, но не рискнул бы оставить его за спиной. Но в любом случае, на крыше сидел снайпер, который контролировал ситуацию. Пчёлкин думает, пора вести учёт сорвавшихся со смертью встреч. Пчёлкин думает, отец Наины снова оказывается прав. — Я за тобой теперь куда угодно, слышишь? — Пчёлкин обхватывает Наинино лицо дрожащими ладонями и прижимается к ней лбом. — В ад, в рай, куда захочешь. Я твой. Наина гладит Пчёлкина по щекам, будто он хрустальный, так, словно давно о том знает, словно давно разгадала его мотивы по граням его формы. Пчёлкин смотрит на аквамариновую каплю на чёрной груди её в распахнутой шубе и опускает руку в карман. — Пойдёшь за меня? Из раскрытой коробочки морскими волнами шепчет Наине похожий вопрос аквамариновое кольцо. Кулон на груди отзывается, шумно разливаясь приятным шорохом по телу. Наина вздрагивает. В последний раз они с Пчёлкиным страшно поругались на День милиции, когда за ней заехал Николай, чтобы забрать её в уже ожидающий их форменные тела ресторан. Там Николай, махнув вторую стопку водки, решился с Наиной поговорить. Наина, по-прежнему отказывающаяся от алкоголя, впервые говорила с ним так откровенно, как это только было возможно. Она доверяла ему, своему единственному другу, которым стал он так неудачно. Николай выборов её не одобрял, тайно и всё ещё считая себя лучшей для неё партией, но кивал участливо, искренне желая ей только блага. Николай удивительно хорошо понимал её — что может Наина сделать с тем, что любит? Ведь и сам он оставался бессильным. По совести и чести ему должно бросить Наину туда, куда она клялась бросать переступивших черту, а Николай только и мог, что поддерживающе хлопать её по плечу, протягивая специально для неё заготовленный морской коктейль с крабами и апельсинами, что так не положено любить простым милиционерам. После праздника и задушевных бесед Николай на такси отвёз Наину к матери, о чём после так по-джентльменски решил сообщить Пчёлкину, давно узнав его номер для всяких непредвиденных обстоятельств. У матери Наина больше не могла сдержаться. Надев первый отцовский китель, она положила матери голову на колени и во всём созналась, как на первой в жизни исповеди. Наина плакала, тихо и без всхлипов, всё заворачиваясь в мундир неопороченной чести, ожидая материнского вердикта. Ирина Станиславовна молчала, перебирая её отросшие волосы, глядя на вереницу семейных фотографий на стене, а потом вдруг заговорила с несвойственной себе твёрдостью. Она обо всём догадывалась, но не вмешивалась, каждый день заканчивая успокоительным и молитвой перед единственной иконой в доме. Она знала, на Наину не повлиять, уж точно не на ту, какой она стала, нужно только лишь ждать исхода. Ирина Станиславовна с мужем условились в восемнадцатый Наинин день рождения — они могут вмешаться в её жизнь лишь по её просьбе и больше никогда. Мать не могла отпустить Наине все грехи, но смогла их все принять. Любви в её сердце меньше не стало, но Наина этого совсем не боялась. Она рассказала матери и о той стороне Пчёлкина, взяв с неё слово его родителям не говорить. О том Ирина Станиславовна тоже смутно догадывалась. Она могла бы велеть дочери держаться от Пчёлкина подальше, бежать со всех ног и никогда не возвращаться, пусть Пчёлкин ей на самом деле нравился. Но она промолчала. Ирина Станиславовна знала, Наина сможет уйти, перерезав все провода, стойкая, как отец, и об этом не беспокоилась. Ирина Станиславовна была готова поддержать любое её решение, каким бы неверным оно ей ни казалось. — Я могу принять это за ответ? — спрашивает Наина в свою очередь. — Можешь, — уверенно кивает Пчёлкин, поджигая все мосты. Наина смотрит на море в кольце. В голове голоса людей смешиваются. Они говорят, что Пчёлкин — зверь, которому нужна клетка, дрессировка, воспитание, что деньги — единственное, ради чего он готов жить, готов на всё. Сколько этого «всего» Пчёлкин совершил? Заплатил ли за то сполна или заветный день ещё впереди? Такое прошлое всегда возвращается, говорил Айбар. Станет ли прошлое Пчёлкина Наининым прошлым, перейдёт ли ей по статусу? Станет ли она со временем такой же, или же он возьмёт что-то от неё? Что откроется в нём через пять, десять, пятнадцать лет? О чём Наина не знает и не узнает никогда? У Наины в голове были одни лишь вопросы. У Наины на всё был только один ответ. Пчёлкин со страшным гулом во всём теле мучительно ждёт от Наины ответа. По соображением совести ему положено её отпустить. Но те дни, что он провёл с ней с той самой ложной весны, были едва ли не лучшими, в которых ему доводилось жить, даже если казалось, что всё зря. Однако Пчёлкин никогда не был рыцарем, а если и был, то в страхах и упрёках. Пчёлкин думает, слава рыцарей слишком уж фальшива. Суть их была совсем другой, куда более прозаичной. Наина, сжав всё подрагивающие пальцы в кулак, тут же распрямляет их. — Пойду, — соглашается она. Пчёлкин выдыхает, и небеса с его плеч возвращаются обратно, на положенное место к атлантам. Он надевает Наине кольцо на палец, никогда не ошибавшийся в цифрах, прячет коробочку в карман, и целует её, взрываясь заготовленным по случаю праздника фейерверком. — Пошли, — Пчёлкин кивает на светящуюся машину скорой, пытаясь унять внутри щекочущие залпы, — расскажешь всё. Перевязанного Карельского из соседней машины выводят под руки. Наина встречается с ним глазами. Он жжёт её, полный ненависти, пока она идёт ему навстречу ровным шагом, держа Пчёлкина за руку. Они равняются друг с другом. Пчёлкин льёт на Макса звериную ярость одними лишь глазами, так быстро отказавшись от своего к нему расположения. Наина принимает от Карельского ножи спокойно и ровно, пока он на мгновение перед ней замирает, и лицо его искажается страшной гримасой. — Сука, — он сплёвывает, целясь прямо в Наину. Пчёлкин дёргает её назад, но Наина не моргает и не вздрагивает, вернувшая себе силу исчезнувших в летах амазонок. — Пошёл! — велит Карельскому экипированный сотрудник с открытыми только глазами, грубо толкая его вперёд. Карельский спотыкается, но вой от боли оставляет в стиснутых наглухо зубах. — Ну как он, док? — спрашивает Пчёлкин врача скорой, кивая на перевязанного Космоса. Они с Наиной руки размыкают и становятся по раскрытым машинным дверям. — В порядке, — кивает доктор, закрывая чемоданчик. — Повезло, что просто задели. Я видел, каким ножом работали. Войди лезвие чуть глубже — и тогда пришлось бы госпитализировать. А так только шрам небольшой останется. Вы посидите пока, Космос Юрьевич, обойдитесь без резких движений. А мне нужно бумаги заполнить. — Ты теперь всем женихам жених, Космосила, — облегчённо улыбается Пчёлкин, когда страх растворяется без остатка, — породистый, да ещё так украшенный. — Да иди ты, Пчёлкин. Тебя бы так украсили, я бы поглядел, — Космос машет огромной ладонью, кривясь от неуступной боли, которая отчаянно бьёт в набат — он жив, и это ли не главное? — У меня остался крем для заживления, который советовал Борис Моисеевич, — примирительно предлагает Наина. Ей он помог не особо, рубец остался, как самое жестокое напоминание о неверно выбранном пути. — Будешь как новенький. — Вот спасибо, матушка. Рассказывать будешь? Белов въезжает во двор фирмы, полный машин, людей и мигалок, и не может понять, туда ли он заехал. Он переглядывается с женой и выходит из машины, предполагая сразу несколько вариантов случившегося, один не лучше другого. — Саша, — Ольга зовёт его за спиной, выходя из авто следом. — В машине посиди, — велит он, разглядывая под бенгальскими огнями отряд СОБРа и их чёрный фургон, в который заводят согбенного Макса. Его отбрасывает на пару лет назад, мысль, что структуры вновь вздумали поставить его на колени, калёной иглой пронзает мозг. — Командир, я не понял, а чё происходит? — Белов выражает недовольство первому попавшемуся сотруднику. — Все вопросы туда, — сотрудник кивает на раскрытую машину скорой, где толпятся люди. — Куда туда? Это частная территория, вы чё здесь все забыли? — Белов не унимается, прикидывая, как придётся устранять такое неприятное обстоятельство. — За проведение операции отвечает оперуполномоченная майор Майская, — сотрудник, не любивший вопросы по сути своей, разворачивается всем телом и чеканит ответ. — Все вопросы к ней. Белов, бросив на сотрудника красноречивый взгляд, матерится себе под ноги и идёт в указанном направлении, лавируя между людей в штатском, в халатах, в форме. — Мне кто-нибудь по-человечески может объяснить, что происходит? — Белов подходит к распахнутой скорой. — Кос, ёмаё, это чё? Майская, маски-шоу все на тебя ссылаются. — Здравствуй, Саша, — говорит Наина и кивает его подошедшей жене, с которой уже успела свести знакомство, — здравствуй, Оля. — Привет, — здоровается Ольга в ответ, перенимая мужнино беспокойство, тревожно оглядывая потерявшего целостность Космоса. — Мы вышли, чтобы людей встретить, — начинает Пчёлкин, — и за Наиной поехать. А тут Макс приезжает. Из тачки один выходит, да к Космосу сразу. Я даже сообразить не успел. — Он грохнуть нас хотел, Саня, — подхватывает Космос, плотнее запахиваясь в пальто. — Макс? — Белов вместе с женой как-то плохо в это верят. — Майская, давай, говори уже. — Я заметила Карельского, когда пряталась на даче у Царёвых, — рассказывает Наина, — и тогда сработала интуиция. Потом, когда вернулась в марте, решила его тщательно проверить, и узнала, что в девяностом он убил одного из чеченцев. Его посадили, но очень быстро выпустили, а дело закрыли. Догадаетесь, кто этому посодействовал? Белов качает головой, усмехаясь невесело, на выдохе. Виражи всё новей, только карусель под ним остаётся старой, ржавой, скрипящей. — С-сука, — тянет он. — Саша, — дёргает Ольга. — Да ну, — вскидывается Космос. Пчёлкин друзей глазами поочерёдно обводит и, наконец, доходит сам. — Каверин? — предлагает он, глядя на Наину. — Каверин, Владимир Евгеньевич, — Наина кивает. — К нему, кстати, я тоже отправила наряд. Пока возьмём его по трёхсотой статье — незаконное освобождение из-под стражи, благо, срок давности преступления пока не истёк. За то, что он тогда подставил тебя, Саша, его уже не наказать по закону. Зато, возможно, в ходе расследования вскроется что-то ещё. — У него покрышка федеральная, — предупреждает Наину Белов. — Не думаю, что в этот раз ему станут помогать, — возражает Наина. — Он отыгранная карта, из него выжали всё, что могли. — Как догадалась про всё это? — Белов кругом обводит полный двор фирмы. — Карельский мог убить тебя сотню раз, но вместо этого он вошёл в твою семью. Ему доверяли все, в том числе и Оля с Ваней. Думаю, Каверин оставил бы тебя, если бы выиграл выборы. Но ты его обошёл. Лучшего момента и представиться не могло, когда все счастливы и празднуют, и никто не ждёт подвоха. Каверин нацелился на тебя через твоих друзей. Убить тебя самого было бы очень просто. А вот убить всё, ради чего ты живёшь — вот это месть. Мы с ребятами сидели в машине в соседнем дворе, на крыше ждал снайпер. Он бы не позволил Карельскому убить, а так у меня есть основание его задержать. Космос, прости меня ещё раз. Не думаю, что он станет говорить — такие говорят редко. Но, полагаю, Каверин при ювелирной работе расколется, а ребят я подобрала надёжных, не подступишься. — И давно ты свой план построила? — спрашивает Пчёлкин, глядя на Наину исподлобья. — Начала после Дня милиции, — отвечает Наина. — И мне ни слова, — Пчёлкин щурится, едва ли не обиженно. — Чтобы вы убрали Карельского вместе с Кавериным по законам того мира, где мы живём? — уточняет Наина. Не дождавшись ответа, она только качает головой. — Я решила поступить по законам того мира, в который всем нам пора возвращаться. Так было правильно для меня. — Ну ладно, хорош, — Белов принимает позицию Швейцарии. — По большому счёту, поступила как надо. Только вот если Макс расколется, то полетит совсем не Володенькина голова. — Ну тут уж извини, Саша, — Наина жмёт плечами, — это не моя забота. У тебя теперь депутатский мандат — пользуйся. — Ладно, разберёмся, — решает Белов. Быть может, колоть никого и не придётся. Быть может, бог поможет и на этот раз. Белов протягивает Наине руку, свободную от перчатки. — Спасибо. Буду должен. — Ну уж нет, — Наина принимает только рукопожатие, — хватит с меня таких долгов. Свой долг я выполнила. Этого достаточно.

***

В последний день декабря Москва сверкает наряженными по площадям и дворам ёлками, растянутыми повсюду гирляндами, блестящими вывесками и украшениями по фонарям. Снег сыплет третий день, как по мановению чьей-то одетой в красную варежку руки, и город становится похожим на игрушку в стеклянном шаре. Людей на улицы высыпает тьма, а магазины пухнут от очередей. Все структуры уходят в спячку, и едва ли не единственный ЗАГС во всей Москве создаёт новую ячейку общества. Пчёлкин выносит Наину из ЗАГСа на руках, пока Космос, как свидетель и участливый штурман, говорит ему не поскользнуться и осторожнее спускаться по ступенькам, чтобы не уронить супругу. Пчёлкин коротко рассказывает другу, куда он может пойти со своими советами, стараясь держаться в рамках приличия — где-то под ногами крутится страшно чуткий на слух Ванька. Наина с хохотом наконец опускается на ноги, на свежий и мягкий снег, который не успевают расчистить. Пчёлкин проводит ладонью по её щеке, поправляя выбившийся локон. Газовая фата парит у Наины за спиной, а платье морской пеной сбивается у ног. Пчёлкин всё не может на неё наглядеться. Если бы он мог заказать её портрет, ему пришлось бы возвращаться в прошлое. Такое дело Пчёлкин решился бы доверить только Наининому Врубелю. — Ну шампанское там где? — гудит Космос где-то в вышине, обнимая Люду за плечи одной рукой. С ним рядом сбивается тройка женщин с Наиной стороны, которых она решила вернуть в жизнь столько лет спустя. Из багажника одной из вереницы машин появляется целый ящик искристого, а следом за ним звенят бокалы. — Будешь? — спрашивает Пчёлкин, оглядываясь на Наину. Она прижимается к нему плечом, а рука его покоится у неё на талии, мягкой от шубы. — Если нет, мы тебе там сок взяли. Разопьёте с Ванькой. — За нас буду, — соглашается Наина, удобнее перехватывая пушистый букет, — за нас и новый год. Одновременный залп нескольких бутылок знаменует официальное начало сразу всех праздников. Шампанское пузырится и шипит, выбегая за кромки тонких бокалов, застывая пенными шапками на снегу, а сами бокалы звенят вместе с голосами и смехом. — Братья и сестры! — Космос поднимает руку, призывая всех к тишине и вниманию. Разношёрстная толпа, проглотив смешки, обращается в слух. Кажется, перед сыном профессора астрофизики на мгновение в благоговении замирает вся Москва. — Не богохульствуй, — замечает у Космоса под боком Юрий Ростиславович, приглашённый на свадьбу по случаю Нового года. — А так нельзя, да? — поправляется Космос, взглянув на отца. — Ну ладно. Дорогие молодожёны, их родители и их друзья! Так подойдёт? — Подойдёт, — соглашается Юрий Ростиславович, блеснув очками. Люда тихо смеётся себе в бокал, успевшая найти с будущим свёкром общий язык за прошедший год. — Значит, для начала хотелось бы всех поздравить с наступающим, — продолжает Космос, — пусть следующий год будет немного лучше, чем этот. Хотя и этот был неплох. — Кос, ещё за стол не сели, ты уже тост толкаешь, — замечает Фил, укрытый подаренными Наине цветами. За прошедший год, который Космос окрестил неплохим, он, вгрызаясь зубами в жизнь, по собственной железной воле, на спортивной злости, золотыми руками врачей и, быть может, даже Бога, заново учился всему, что умел прежде. Когнитивные функции, к большому счастью, пострадали меньше, чем могли, но Филу всё равно пришлось ползти в гору, ту самую, по которой Сизиф катил камень. Он ещё не восстановился полноценно, пока приходилось обитать в коляске, но это нравилось ему значительно больше прежнего горизонтального существования. Тамара, за это время ставшая не просто железной, а прочнее любого металла, не могла поверить в пройденный путь до сих пор. — Подожди, Фила, — останавливает друга Космос взмахом руки, — собьёшь с мысли. Значит, год был неплохой, да, столько событий произошло, слава богу, хороших в основном. И вот оно главное — Пчёла, можете себе представить, женился! Наин, я тебе скажу по секрету, да… — Ага, всему свету, — шепчет Ольга мужу, улыбнувшись. Белов улыбается в ответ, держа пустую ладонь на плече у сына. — … он давно в Америку собирался. Знаешь, зачем? — Космос выжидательно на Наину смотрит. — За солью? — Наина выгибает бровь. — За кем! — отвечает Космос, указательным пальцем ставя точку в небе. — Угомонись, Космосила, — Пчёлкин клонит голову набок. — За Шерон Стоун, — Космос несётся на всех парах по известной только ему траектории. — Ты представляешь, Наина Георгевна Пчёлкина? Наина только смеётся в ответ, впервые примеряя на себя подобный титул чужими устами. — Да нафига мне твоя Шерон Стоун? — отзывается Пчёлкин. — Ты посмотри, какая у меня царевна есть. Завязывай давай свою демагогию. — Шерон Стоун не моя, — отмахивается Космос, продолжая бенефис. — Так это я к чему. Ты представляешь, Наин, ради неё не поехал, а ради тебя собирается. Это что получается, ты, Пчёлкин, подкаблучник? — Чего ты там сказал? — Пчёлкин щурится. — Кос, — дёргает Фил. — Примерный семьянин я хочу сказать, — снимает всё сказанное одним жестом Космос. — В общем, давайте, за Пчёлкиных, которые в следующем году — фьють! — ужужжат от нас. За Пчёлкиных! Бокалы стучат друг о друга, толпа гостей сжимается до точки, а после снова рассыпается небольшим кружком. Наина чувствует на пальце тонкое золото без камней, и пока не ощущает на себе и внутри ничего из того, чего так опасалась. Пчёлкин чувствует только счастье, безграничное, безмерное, родом из детства, когда чудо ждало на пороге. — Кос, ты шампанское брал? — Белов морщится после двух глотков. — Ну, — кивает Космос. — А чё горькое такое? — Белов претензию предъявляет, широко улыбаясь. — А на свадьбах только горькое и пьют! — отзывается Космос и возглас «горько!» гремит громче предстоящих праздничных салютов. — И так теперь будет весь день? — спрашивает Наина, к Пчёлкину оборачиваясь. — До следующего года, — обещает Пчёлкин и целует уже жену под многоголосный счёт, пока заботливые Беловы в две ладони закрывают протестующему Ваньке глаза. — А теперь главное, — произносит Космос, когда все затихают. — Слушай, Космос, ну кончай, правда, — просит Белов, — давай поедем уже, там Катя нас ждёт с Лизаветой Андревной, сколько можно. — Товарищ депутат, — Космос друга останавливает, — вы женились уже, другим теперь не мешайте. За букетом невесты становись! Наинина тётка шёпотом окрещивает его неугомонным сестре на ухо и спотыкается о блестящие глаза Юрия Ростиславовича. Тот, улыбнувшись, разводит руками — мол, что выросло, то выросло. — Космос, давай я тебе его прямо в руки отдам, — предлагает Наина, плохо представляя себе хотя бы эскиз подобного мероприятия, — тут, кроме тебя с Людой, в брак пока никто не собирается. — А Земфира? — Космос простирает ладонь к давней подруге, что в жизни оказывается старше, чем на портрете у себя в квартире, но такой же живой и фактурной. — Земфира не то, что пока не собирается, — высокая и скуластая, Земфира собрана и туга даже в такой день, даже в такой день в чёрном. — Земфира не собирается совсем. — Ай-яй-яй, — Космос с сожалением качает головой. — Космос, ну правда, — Люда кладёт ему ладони на плечо. — Холмогоровы милостыню не принимают, — стоит на своём он. — Правда, пап? — Правда, сын, — соглашается Юрий Ростиславович. — Ну что я, тебе одному буду бросать? — спрашивает Наина. — Ты посмотри, он же не перевязан совсем. А если рассыплется да веткой в глаз? Наина перебирает в руке ветви мимозы, тяжёлые, в мелкое солнце. — А ты давай, посноровистей, — подбадривает Космос. — И почему это одному мне? Щас мы вон, Ирин Станиславну поставим, она ещё ого-го. — Перестань, Космос, — отказывает Ирина Станиславовна, пока тётка Наинина, воодушевившись, поддерживает Космоса, подталкивая сестру в бок. — Я своё на свадьбах отгуляла. Наина встречается с глазами матери и видит, как те на мгновение гаснут. Она и сама вспоминает отца с самого утра. Георгий Иванович Майский любил Новый год больше любого ребёнка. Ёлка в доме появлялась, как только на город опускался снег. Её украшение было целым ритуалом, на который отводился весь день, а после праздников разлапистая стояла в доме, пока не сходил снег. Наина по тем временам скучает до щемящего сердца. Наина отдала бы всё, лишь бы вернуть отца хотя бы на один день, в этот последний Новый год на родине. Ирина Станиславовна, заметив на Наинином лице грусть, тонким пальцем поднимает свой подбородок выше, а Наинина тётка жестом велит не вешать нос. Наина вскидывает голову, благодарно улыбается и теснее жмётся к Пчёлкину. — Кокетство какое, — Космос качает головой. — Пап, давай, становись, мы тебе кого получше Нади найдём. Давай-давай. Девушки, Ульяна с Ниной, давайте, для антуража хотя бы, я вас даже впереди себя поставлю. — Уля, мы нашли последнего джентльмена, — хохочет Нинка, на высоких каблуках перебираясь на другой конец толпы. — Последний джентльмен вон стоит, Юрием Ростиславовичем зовут, — кивает Космос на отца, подавая Нинке руку. — Пчёл, — зовёт Фил, пока Космос со всей ответственностью подходит к делу и выставляет своих конкурентов в ряд. Пчёлкин Наину оставляет, но берёт её за руку, и наклоняется к другу. — Правда завязать решил или так, чтобы Наина не беспокоилась? — Правда, — Пчёлкин отвечает серьёзно, без единого, даже секундного колебания. Точка, о которой когда-то говорила Наина, до него, наконец, добралась. — Пусть не беспокоится. — Нам бы и развязывать не надо было, — произносит Фил, и Пчёлкин слышит потерянное сожаление. — Ну ладно, Фила, — Пчёлкин сжимает ему плечо. — Что было то было. Щас завяжем так, что захочешь — не развяжешь. М? Фил согласно мычит в ответ, хлопая Пчёлкина по ладони на своём плече. Пчёлкин ему улыбается, подмигивает Тамаре, потерев её плечо, и возвращается к Наине. — А можно мне тоже? — Ванька запрокидывает голову на родителей, возжелавший быть втянутым в неясную охоту за цветами Наины. — Да куда, Ванька? — отвечает Белов. — Ты смотри, Космос же всех снесёт. Он же настоящее чудовище, видал? — Если ты поймаешь цветы, Ванюш, — вступает Ольга, — тогда ещё никто лет десять не сможет ни жениться, ни замуж выйти. Давай их пожалеем? — Ну мам, — канючит Ванька, дёргая Ольгу за руку. — Ну пошли, я тебя подсажу, — соглашается Белов, передавая Ольге бокал. — У тебя конкуренты, Космос! — сообщает Наина, когда к построению присоединяется Белов с Ванькой на шее. — Для тебя — хоть звезду с неба, — обещает Космос, глядя Люде в глаза, и принимает вызов. — Кос, правда конкуренты, — добавляет Пчёлкин, замечая, как из подъехавшего такси спешно выбирается приодетый Николай и вытягивает за собой следом букет цветов. Это он своей годами тренированной рукой спас им с Космосом жизнь. Пара точных, аккуратных, а главное своевременных выстрелов сделали Наинину операцию успешной, и потому Пчёлкин позволил ему быть. — Всем здравствуйте! — говорит Николай, приближаясь к толпе. — Простите за опоздание — пробки. Наина. Он протягивает Наине букет и, она, приняв цветы, обнимает его одной рукой. — Поздравляю, — произносит Николай ей в собранные волосы. — Спасибо, — Наина улыбается и отстраняется. — Виктор, поздравляю, — Николай протягивает Пчёлкину раскрытую ладонь. — Спасибо, Николай, — Пчёлкин жмёт её, кивая. — Ну, Николай, женат? — спрашивает Космос, наконец встречая равного себе по росту. — Нет, — отчитывается Николай. — Становись, щас будем исправлять, — Космос указывает на истоптанный своими огромными ногами снег. Николай в недоумении смотрит на Наину. — Букет буду бросать, — отвечает она. — Правда, вставай. Вдруг повезёт. Николай трясёт кудрями и решает рискнуть. Космос, оглядывая всех выстроившихся в ряд, довольно кивает. Он целует Люде руку напоследок, заходит строю за спину и вытягивает руки. — Ну, по моей команде, Наин, — предупреждает Космос. Наина только качает головой, отдаёт Пчёлкину бокал, и покорно сжимает букет двумя ладонями, гадая, как бы так его бросить, чтобы и правда не разлетелся по сторонам. Она оборачивается к матери, взглядом спрашивая, не хочет ли она присоединиться хотя бы ради веселья, а потом подначивающе переглядывается с тёткой. — Наина Георгиевна. Наина замирает. Сердце сжимается, не стучит и не бьётся, падает вниз. Наина поднимает глаза на Пчёлкина. Он сжимает её руку, что есть сил, и оборачивается первым. Белов снимает сына с шеи и отводит себе за спину, кивком головы веля Шмидту нежданного гостя проверить, а своим людям прикрыть Ольгу. Николай оттесняет Наининых подруг назад, быстро и цепко оценивая ситуацию. Космос пробирается к отцу и невесте. Наинин дядя прячет за собой и жену, и свояченицу, поддавшись всеобщему омрачению и собранности. — Мужик, высокий, крепкий, с букетом цветов, — рассказывает Наине Пчёлкин в висок, — хрен его знает, что внутри. Щас Шмидт его проверит. Наина оборачивается, Пчёлкин отгораживает её вытянутой рукой. Наина облегчённо выдыхает, разжимаясь. — Всё в порядке, — громко говорит она всем, — это мой старый приятель. Это Игнат, один из моих, — шепчет Наина уже Пчёлкину и поправляется, — из ребят Айбара. Я подойду. — Шмидт, будь рядом, — велит Пчёлкин, принимая мимозу в руки. Наина успокаивающе гладит дядю по плечу, чтобы тот мог женщин из-за спины выпустить, и идёт сквозь гостей. Шмидт остаётся неподалёку, пристально за прибывшим наблюдая. — Простите, Наина Георгиевна, если потревожил, — говорит Игнат, склоняя бритую бугристую голову. — Меня просили передать поздравления. — Здравствуй, Игнат, — произносит Наина, принимая яркие, явно не здешние, ирисы и находит среди цветов записку. В ней Айбар по-прежнему просит прощения и надеется, что когда-нибудь Наина его поймёт. Он поздравляет её с днём свадьбы, желая ей счастья тонкими восточными мудростями, и пишет, что всегда готов выполнить любую её просьбу. Наина трёт шершавую бумагу большим пальцем, вдыхая цветочный запах. Она долго думала обо всём, что было и чего никогда не произошло. Злость ушла вместе с обидой, смирение со всем произошедшим наконец пришло. Наина, если себе признаться, впервые его ждала. — Айбар здесь? — Наина поднимает глаза. Игнат указывает рукой на машину с тёмными стёклами вдалеке. Заднее стекло приспускается, обнажая лицо Айбара в обрамлении отросших волос. Наина смотрит в его маленькие, едва различимые глаза, а затем всё-таки кивает. Айбар ей благодарно улыбается. — Наина Георгиевна, — зовёт Игнат. — Вы простите, что так получилось тогда. — Ладно, — соглашается Наина, пряча записку в карман шубы. — Это давно в прошлом. Лучше скажи мне вот что. Ты знал, что меня прозвали Косой? — Знал. — Почему? — Вы когда-нибудь видели, как работают косари, Наина Георгиевна? — Наина, городское дитя, качает головой. — Один взмах — и готово. Никакого лишнего шума и лишних движений. Раз — и всё. — Что ж, — жмёт плечами Наина, — могло быть и хуже. Спасибо, Игнат. И, пожалуй, прощай. — Всего доброго, Наина Георгиевна. Наина возвращается в толпу отмирающих гостей. — Наина, — зовёт Фил, и она оборачивается. — Цветы давай. Наина, ему благодарно улыбнувшись, кладёт ирисы на его колени. — Айбар приезжал, — сообщает Наина Пчёлкину, беря его за руку. — Просил прощения. — Простила? — спрашивает Пчёлкин. Наина кивает. Раз пришла пора уйти, лучше не тащить с собой в новое плаванье старые снасти, паруса, якоря. Лучше бы построить судно совсем новое, нанять такую же команду и выбрать такой же маршрут. — Ну что, Космос, — Наина забирает мимозу назад, возвращаясь в праздник, в счастье, в любовь, — командовать будешь? — За букетом становись! — оживает Космос. Наина встаёт спиной, крепко сжимая раскидистые ветви. Гости синхронно считают, и на третий раз Наина кидает букет себе за спину. — Вот спасибо, матушка! — Космос делит солнечные ветви пополам с Николаем. Он по-джентельменски уступает веточку Ваньке, а остаток торжественно вручает Люде. Ванька, слезая с отцовской шеи, дарит мимозу Ольге. — Присмотрись к Уле, раз уж так вышло, — советует Наина, подходя к Николаю. — Она тоже художница, как и я. Николай оглядывает кроткую Улю и чувствует в груди интерес, когда Уля ему улыбается. — Посмотрим, — обещает Николай, приобняв Наину за плечи. — Ну что, братья! — гремит Пчёлкин, глядя на часы. — Нам с Наиной надо документы подать, пока успеваем, спасибо Сане. А потом давайте на Воробьёвы махнём, а? Не погода — песня. И Катя пусть туда приезжает, Сань, вместе с бабулей. Пошлём ребят, пусть привезут. Поехали? Пчёлкин оглядывается на Наину, как на главный ориентир в своей новой жизни. — Поехали, — соглашается Наина. Гости суетливо рассыпаются по машинам, Космос командует, чтобы первым загружали Фила и не забыли сдать бокалы, чтоб потом не пришлось пить из чего попало, а Пчёлкин, усадив в машину родителей, с Наиной остаётся наедине во всей огромной, звенящей Москве. — Мы правда улетим на побережье? — Наина поднимает глаза, всё не веря, что мечта обретёт форму. — Правда, — Пчёлкин проводит ладонью ей по щеке. — Отца я вчера уговорил. Тётка? Наина качает головой. — Сказала, будет приезжать, если я позову, а насовсем не поедут. — Значит, будешь звать. — Давай поцелуемся в тишине, пока никто не кричит и не смотрит на нас, как в музее, — предлагает Наина, а вокруг летают белые мухи, умирает старый год, земля стареет вместе со своими жителями. Пчёлкин, никогда не думавший, что этот день всё-таки настанет, улыбается, от солнечного света лопаясь, и просьбу её выполняет. — Вить, — Наина облизывает губы, краем глаза следя за наполняющимися машинами. Пчёлкин вопросительно вскидывает брови, обнимая её обеими руками. — Почему Айвазовская? Пчёлкин смотрит ей в глаза, не справедливо синие, которым могло бы позавидовать само небо, море, все камни и цветы мира. — Я мечтал стать аквалангистом.