Удерживая равновесие

— Входите, входите! — Чимин вздрагивает на громкости этих слов и смотрит вниз на свои потрепанные жизнью ботиночки. Они уже облезли от нескольких лет использования, но поменять просто нет денег. Зазывала продолжает кричать, размахивая листовками: — Величайшее зрелище на всю страну! Впервые на одной сцене выступят искусные фокусники, ловкие жонглеры и бесстрашные эквилибристы! Вы увидите магические представления наших иллюзионистов, оцените бесстрашие акробатов и гимнастов! А под конец вы сможете… Чимин уходит вглубь шатра не дослушивая. Он знает, что под конец некоторых из них загонят в огромную горящую клетку и начнут разыгрывать жизни. Для зрителей это шоу, а для них — попытка не сгореть заживо. В прошлом году один из них получил ожоги по всей ноге и его выбросили как мусор. Кому нужен испорченный товар? От воспоминаний подкатывает тошнота и Чимину приходится поджать дрогнувшие губы, чтобы не расплакаться. Он сможет, они смогут вырваться в лучший мир, сбежать в тот краткий миг, когда все запаникуют из-за пожара. Надо только… — О, Конфетка, — Чимина окликает один из жонглёров, — у Огонька костюм разошёлся по швам, подошьёшь? Чимин кивает, не отвечая. Ему запрещено говорить за пределами главной комнаты даже с другими артистами. Всё, что ему позволено — быть красивым, быть сладким, быть услужливым. Иногда Хозяин вызывает его к себе и заставляет танцевать на тлеющих углях, раздеваясь. Это самые страшные часы в жизни Чимина, ему всё кажется, что сейчас, вот ещё мгновение и до него дотронутся, его чистое тело осквернят и ему больше нельзя будет молчать. — Конфетка, — Огонёк кивает и с вялой улыбкой протягивает костюм. Это уже не первый шов, который Чимину приходится наложить, но он надеется, что последний. — Ты… ты как? Чимин качает головой и берётся за иголку с ниткой. Ему пришлось уколоть себя не меньше сотни раз, прежде, чем он понял принцип: сначала в ушко, завязать узелок, потом проткнуть ткань так, чтобы не уткнуться острым концом в подушечку пальца. Чимин делает стежок за стежком, слушая как Огонёк наигрывает на инструменте грустную мелодию. Он не знает, как называется то, на чём играет Огонёк, никто ему не говорит, а спросить возможности нет. Слова, обычно, понимаются им из чужих разговоров. Струны — то по чему водят пальцы Огонька. Дерево — материал. Звуки — музыка. Можно было бы написать — Чимин несколько раз видел, как другие люди использовали перья птиц, макали их во что-то и водили по бумаге так, чтобы появлялись полосочки. Возможно эти полоски означали слова или буквы. Никто не удосужился Чимина научить писать. Его обучали только тому как изгибаться на канате, как поддерживать своего партнёра, как не кричать, если оступаешься. Его учили не плакать, если больно, не смотреть вниз и никого никогда не злить. Потому что только так можно выжить. Чимин делает последний стежок и смотрит на дело своих рук: идеально. Он проводит подушечками пальцев по стыку — нигде нет вылезающих ниток, нет зазубрин, нет разрывов. Ему приходилось перешивать раз за разом, чтобы никто не возвращал костюм со словами «переделывай» и результат того стоит. Чимин слабо улыбается и передаёт Огоньку его форму. — Спасибо, Конфетка, — голос у Огонька грустный, под стать мелодии, но ради Чимина он тоже улыбается, — ты хороший, уверен, что сегодня будет последнее выступление. Тебя заберут, не сомневайся. Чимин открывает рот, чтобы беззвучно возразить — он сам уйдёт, сбежит. Возьмёт Вишню и Стрелу и уведёт их. Потому что может, потому что нашёл в шатре дыру, через которую они все пролезут, потому что нельзя позволять себя продавать и использовать. Чимин с тяжелым вздохом закрывает рот. Даже если Огонёк его не сдаст, то кто-то услышит, что Чимин говорил и его план провалится. Он качает головой из стороны в сторону, смахивает одинокую слезу и просто берёт Огонька за ладонь, желая в простом коротком прикосновении передать всю ту боль, что скопилась за долгие годы циркового пленения. — Иди, скорее всего ему захочется с тобой попрощаться, — Огонёк сжимает его ладони, — никто не сомневается, что тебя заберут. Это… не всегда плохо. Ты же помнишь Миг? Её в прошлом году забрали, и она иногда шлёт нам цветы — это её знак, что всё хорошо. Чимин боится, что цветы шлёт Хозяин, хотя и знает, что этот скряга не раскошелится на что-то помимо крайне необходимого. У них могут быть лучшие костюмы для шоу, но не хватать одеял, чтобы не мёрзнуть зимой. Их могут кормить до отвала в период выступлений, но забывать дать и корочку от хлеба, когда они передвигаются на следующее место выступления. К такому переменному отношению тоже привыкаешь. Ему было чуть больше двенадцати, когда мокрого и грязного бродяжку подобрали в одном из самых помойных районов города. Чимин знал, что там, где он прячется, плохо; знал, что некоторых загрызают крысы; знал, что умереть от болезни намного проще, чем если прятаться в богатых районах. Но он до последнего думал, что там побрезгуют искать детей для цирка. Об этом цирке знали все. Чимин услышал о нём впервые лет в шесть, когда ещё была мама, когда она обхватывала его крошечную ладошку своими большими взрослыми. Она привела его под этот огромный купол, усадила на колени и дала возможность смотреть на невероятно красивое шоу. Чимин по глупости, как все дети, загадал желание оказаться в этом цирке, на сцене, танцевать со львами, прыгать на канатах, играть с огоньками. И теперь его желание стало явью. — Конфетка, — Чимина зовёт одна из главных помощниц Хозяина, — тебя надо подготовить. Помыть, накрасить и одеть! Хозяин хотел сделать это лично, но кто-то поджёг один из вольеров… неважно, иди к Сестричке. Она подготовит вас троих. Чимин с восторгом подпрыгивает на месте и под обнадеживающие хлопки тех, кто слышал указ, вприпрыжку идёт к Сестричке. Она младшая помощница Мадам — той, что готовит всех артистов для выступлений. И Мадам никогда не скажет ласкового слова, никогда не проведёт ладошкой по волосам, никогда не улыбнётся и не скажет пусть и скупого, но комплимента. А вот Сестричка — другое дело. Чутка и нежная, она с любовью относится к своим подопечным, и попасть в её руки — большая редкость, особенно тем, у кого, может быть, будет последнее выступление. Когда Чимин забегает в комнатушку, он словно врезается в большое стекло. Вишня плачет. Вишня сидит, сгорбившись, хотя никогда не позволяет себе согнуть спину, и, спрятав лицо в ладонях, надрывно плачет. Не беззвучно, не так, как можно молчаливым куклам, которыми они и являются, а с воем, всхлипом и хрипом. — Меня не заберут, — Вишня говорит, и у Чимина подкашиваются ноги от его низкого голоса. Такого бархатного и мелодичного. — Я останусь тут навсегда. Навсегда. Чимин подскакивает ближе, робко, но сильно обхватывает Вишню за плечи и пытается успокоить. Пытается передать через прикосновения свои мысли: они сбегут, они прорвутся, они смогут жить за пределами шатра. Чимин купит себе новые ботиночки, а Вишня купит пушистый и мягкий шарф, на который смотрит не один день. — Не дай ему себя коснуться, — Вишня цепляется за чиминовы ладошки и прижимает к груди, — он всё портит. Кивая, Чимин с беззвучным всхлипом тычется носом в щеку Вишни. Он не знает, как помочь, но отчаянно хочет всё исправить сейчас. Если вольеры и правда горят, если Хозяин и Мадам заняты… — Конфетка, — в небольшую комнатушку входит заплаканная Стрела, — твоя очередь.

***

Комната Хозяина не выпячивает наружу его богатств. Мебель тут скромная, нет бархатных одеял, нет золотых набалдашников на ручках кресел, нет специальных пуфиков, на которые обычно складывают ноги уставшие люди. Чимину как-то неправильно, но нравится эта комната — в ней есть неуловимый уют: в фотографиях труппы, в статуэтках за особенно страшные номера, в поделках, которые они все создают, чтобы не заскучать зимой. Чимин осматривается, боясь дышать. Он знает, что может произойти: подсматривал однажды, стыдливо прикрывая глаза ладошками, но разводя пальцы в стороны. То, что ему довелось увидеть, навсегда изменило представление о цирке. О внутренней части цирка. Чимин всё ещё любит выступать, любит ощущение парения, любит изучать новые прыжки и поддержки, но не любит, когда ему приходится оставаться наедине с Хозяином. — Чимини, — он называет их по именам, и только благодаря этому короткому моменту Чимин не забывает своё имя, — думал, не успею с тобой попрощаться. Сегодня для тебя большой день, да? Важный. Чимин кивает. Он зябко ежится и смотрит в пол, не желая поднимать головы. В его глазах Хозяин увидит не только страх, но и вызов, а за строптивость обычно наказывают. — Чего ты боишься, садись ко мне на колени, — Хозяин хлопает по массивному крепкому бедру, и Чимин, прикрыв глаза, подходит и осторожно усаживается, — вот так, да. Так лучше. Хозяин притягивает за талию сильным властным движением и не останавливается на этом. Его руки изучают хрупкое маленькое от недоедания тело Чимина. Он скользит пальцами под широкую рубашку и стягивает её, откидывая куда-то в сторону. Сразу же становится холодно. Поёжившись, Чимин тут же выпрямляется, потому что ловкие ненасытные руки Хозяина оглаживают спину, сжимают талию, прощупывают рёбра. Чимин худой, он знает, что неправильно, когда тело настолько тоненькое, но у него нет возможности есть больше. Стараясь не вздрагивать от жадных, неправильно нежных ласк, Чимин послушно разводит ноги, старается не всхлипывать от прикосновений к паху, к бёдрам и не закричать, когда Хозяин снимает с него штаны. Оставшись в одном нижнем белье, Чимин гулко сглатывает, и это единственный звук, который не получается контролировать. Он готовится к худшему. К тому, что когда-то поразило его до глубины детской наивной души: как Хозяин развернул Чудо к себе спиной, как прижал его грудью к столу, а потом… потом… — Ёдж… чёрт, ты опять, — к ним врывается злая Мадам, и Чимин впервые рад её видеть, — оставь мальчишку в покое, или нам некого будет продавать. Пользуйся уже порченым товаром, а новый не пачкай. Мадам грубо дёргает Чимина на себя, накидывает ему на плечи плащ и толкает к выходу, приговаривая: — Иди к Сестричке и не смей говорить, ясно? Тебя всё ещё можно продать. — Вечно ты портишь всё удовольствие, — Хозяин ворчит, но как-то не зло, не так, словно его лишили главного удовольствия, а так, словно отобрали конфетку после сытного ужина. — У нас всё ещё есть те, кого… Чимин не дослушивает. Он убегает, не оглядываясь, только смаргивая крупные капельки слёз. Его не тронули, не тронули. И пусть обозвали плохим и обидным словом «товар» — он всё ещё цел, а их план всё ещё может сработать. Чимин влетает в комнату к Сестричке неправильно счастливый. Его, может, и спасли, но Вишня со Стрелой пострадали.

***

Канат мягко прогибается под чиминовыми стопами. Этот трюк они делают каждый раз с новым элементом и сегодня — прыжок с переворотом. Надо рассчитать момент, правильно перенести вес тела, не упустить колебания каната, не упасть. Иногда Чимин думает об этом — о том, чтобы упасть, разбиться и больше никогда его не будет преследовать страх быть тронутым или проданным, но потом у него получается завершить номер без единой ошибки и на спине, где-то между лопатками, вырастают невидимые крылья. Они поддерживают его, когда они втроем выполняют воздушные номера с обручами, когда получается сделать идеальный фляк, когда сальто выходит лёгким и едва ощутимым. Чимин чувствует крылья, поддерживая лёгонькую Стрелу, подкидывая её, передавая Вишне. Он чувствует крылья, когда прыгает с каната вниз, но на полпути к арене его ловят за лодыжку и удерживают. Чимин живёт ради этих крыльев, ради аплодисментов после номера и ради просьб повторить. Это то, что не может отобрать Хозяин, что не осквернят его ненасытные руки, что не могут купить богачи. Чимин с улыбкой на лице крутится в воздухе, выгибаясь и взмахивая руками, показывая всем зрителям свои несуществующие крылья — и ослепляет улыбкой одного особенного господина. Сложно не заметить, как в ложе для важных гостей — тех самых гостей, который рассматривают их как товар — сидит молоденький, едва старше Чимина с его группой, парень. Он смотрит на выступление с таким неподдельным восторгом, хлопает и свистит с небывалым азартом — привлекает внимание всех. На него даже наводят одну из специальных ламп, подсвечивая и парень не тушуется. Он машет ладошкой и что-то кричит, но в гомоне музыки и криков не разобрать слов. Чимин надеется, что тот кричит что-то хорошее. Потому что кричать в цирке плохое нельзя. Закончив выступление, Чимин торопливо бежит переодеваться, но его перехватывает стальная ладонь Мадам. — Ты — не идёшь, — голос у неё довольный, вальяжный, а изо рта воняет сигаретами, — за тебя уже внесли нужную сумму, так что никуда от меня не отходи, не хватало, чтобы тебя тронули до покупки. А то этот ублюдок может, больно ты ему нравишся. Чимин открывает и закрывает рот. Ему можно говорить? Мадам шикает, показывая, что нет. — Вот, — она берёт один из своих ошейников и цепляет его на Чимина. Длинный поводок тянется к её поясу. — Ни шагу в сторону, будешь в последний день моей собачкой, детка. Тебе же не доводилось бывать на этом месте, да? Не доводилось. Чимин всегда ведёт себя послушно, не нарушая правила, в надежде, что за это могут похвалить. Никто не хвалит, но и не наказывают. Как ты был пустым местом, товаром для продажи — так и остаёшься. — В последний раз и попробуешь роль пёсика, — Мадам скидывает ему на руки какие-то бумаги, — тебе надо успевать за мной, держать всё, что я даю, не путаться под ногами и не пытаться освободиться. Ясно? Чимин послушно кивает и прижимает к груди бумаги. Если такова цена свободы — он её готов заплатить. Шоу продолжается ещё долго. Чимин едва поспевает за Мадам, старательно выполняя все указания. Он пропускает номер жонглёров, огненное шоу, постановку с клоунами и несколькими актёрами. Чимину нравится подсматривать за этим из-за кулис, но сейчас важнее прятаться от вездесущего взгляда Хозяина. Его глаза словно повсюду: они прожигают спину, преследуют, когда Чимин подаёт мадам мокрые тряпки, оценивают каждый шаг. Хозяин пытается улучить момент, когда можно его украсть, но тяжелый ошейник на шее сковывает их обоих. Чимину интересно, когда его заберут и как это будет происходить — ему дадут попрощаться с ребятами, дадут возможность сказать в стенах этого шатра хоть слово и не быть осквернённым, дадут… обнять на прощание Вишню и Стрелу. Чимин крепко жмурит глаза и обещает себе, что сделает всё возможное, чтобы ночью пробраться в цирк и забрать их, украсть, увести с собой. — За мной, щеночек, — Мадам дёргает его за поводок, — идём знакомиться с твоим новым Хозяином. В какой-то степени Чимин ждёт, что это будет тот восторженный мальчишка, но нет. В главной комнате сидит другой мужчина. Его кожа белее снега, а волосы чернее вороньего крыла. Он, сказочно красив и одет, пусть и просто, но на его фоне цирковая одежда блекнет. — Вот, — Мадам передаёт поводок, — можете забрать сегодня, никто- — Оставьте нас, — красивый господин говорит холодно и резко. Он смотрит на поводок в своей ладони и крепко сжимает его, но не дёргает на себя. — Оба, — господин повторяет, когда на выход двигается только Мадам, — мы обсуждали это. Хозяин кривится так, словно ему на язык попал лимон, а Мадам выглядит страшно растерянной. Но их всё же оставляют наедине. Чимин обхватывает себя руками, не зная, чего ждать — в этой комнате ему всегда делают только неприятно, и новый господин может не стать исключением. — Моё имя Юнги, — господин представляется и его губы трогает слабая улыбка, — ты можешь говорить, потому что я тебе разрешаю. Мне даже нужно, чтобы ты говорил, потому что у меня есть вопрос. Чимин растерянно кивает. Он открывает и закрывает рот, боясь сказать хоть слово. Чимин касается пальцами ошейника, оглядывается на закрытую дверь и крепко зажмуривается, решаясь. — Хорошо, — голос звучит тихо, хрипло. Удивительно, что он вообще не потерял его. С некоторыми из них такое бывало — получив возможность говорить, они, тем ни менее, больше никогда не говорили. — Как мне вас называть? — У меня есть имя — Юнги, так и называй, — Юнги пожимает плечами, а после, делает совершенно немыслимую для Чимина вещь — снимает ошейник. — Вот так. Мы подружимся, Чимин, да, мне сказали твоё имя, но мне не сказали имени тех, кто выступал с тобой. Тот мальчик, с кудрявыми волосами, кажется, Вишня? Ты знаешь его имя? — Нет… Юнги, — Чимин пробует имя на вкус и с трепетом понимает, что оно не злое. — Нам нельзя говорить, потом- — Да, — Юнги вздыхает, перебивая. Он прикрывает на мгновение глаза, словно не желая слышать цирковой правды. — Да, я знаю. Но мне его не продали, и я подумал, что он сказал тебе своё имя. Юнги тяжело вздыхает и начинает нервно расхаживать по комнате из стороны в сторону. Чимин с любопытством смотрит на это мельтешение — ему нужен Вишня? Досада тут же обжигает горло. Если бы Чимина позвали первым, то они с Вишней могли бы быть сейчас на местах друг друга. — Я могу попросить, — Чимин не уверен, но он слышал, что так делали несколько раз. Сёстры День и Ночь, кровные братья Мышки. Иногда это целые команды, но если Юнги нужен Вишня, а Чимина он купил, то Стрела… — Могу попросить вас, чтобы вы забрали всех троих. — Троих? — Юнги останавливается и смотрит на Чимина новым непонятным взглядом. — Ах, всю команду. Мне предлагали, но… — Мы… Мы отработаем! — Чимин подаётся вперёд, цепляясь за соломинку. — Хоть как-то, но, если вы заберёте нас троих… тем более Стрелу он тоже, тоже исп-портил. Юнги проходится по Чимину расчетливым взглядом, но этот взгляд не похож на тот, который обычно кидает на него Хозяин. Он оценивает, но как-то иначе, по-другому, словно… не только тело. Чимину хочется в это верить.

***

Дом, куда их троих привозят кажется огромным, особенно после циркового шатра. Чимину помогает спуститься Юнги, галантно подавая руку. Вишне — Тэхёну, он тоже помогает, как и Стреле, отказывающейся называть своё имя. Перед особняком красивая лужайка, с работающим фонтаном, где-то вдалеке слышится собачий лай, а небо! Голубое безоблачное небо кажется сказкой. — Это теперь ваш новый дом, — Юнги ведёт их за собой, — Стрела будет учится работать на кухне, за Тэхёном приедут через несколько дней, а ты, Чимини, будешь помогать мне. Случившееся с ними тоже кажется сказкой, но Чимину надеется, что эта будет не с плохим концом, потому что всё самое худшее он пережил.