Before midnight

      Полиция должна была прибыть в полночь. Всё было заранее оговорено со слугами; они должны были послать кого-то сообщить о смерти, как только пробьют часы.       Это дало Габриэлю Аттерсону всего полчаса наедине с телом.       Он закончил читать бумаги примерно в половину двенадцатого ночи. Оправившись от шока, насколько это было возможно, он взял экипаж и отправился в дом покойника.       Он старался сохранять хладнокровие. Но ведь скрывать было нечего, верно? В конце концов, дрожит он исключительно из-за холодного, пронизывающего воздуха, какой бывает в начале марта. Мокрые полосы на его лице были лишь результатом слезящихся глаз на сильном ветру. Его лицо оставалось суровым и невозмутимым.       Хотелось бы надеяться.       Он выбрался из экипажа и без стука открыл массивную, украшенную красивой резьбой деревянную дверь хорошо знакомого дома. Её не запирали, как он и просил. В прихожей тихонько толпились слуги, бросая боязливые взгляды в сторону мужчины, торопливо проходившего мимо них. Он встретился с дворецким около черного хода, как и планировалось. Двое мужчин молча вышли из дома, пересекли двор и по утоптанной тропинке проследовали к отдельному зданию через увядший, безжизненный сад. Легонько кивнув, дворецкий открыл дверь, и они вошли в анатомический театр. Сверху сквозь стеклянный купол струился звездный свет, отбрасывая жуткие тени на разбросанные повсюду ящики и оборудование.       — Я хотел бы подняться один, — прошептал нотариус, его голос слегка дрожал.       — Конечно.       Аттерсон медленно поднялся по лестнице в кабинет. Его ватные ноги дрожали, сердце колотилось в груди…       Он подошёл к тому месту, где раньше находилась дверь.       Кабинет был ровно таким, каким они его и оставили. Буквально. Чайник на столе у камина, где теперь остались только тусклые, седеющие угли, едва цепляющиеся за жизнь. Догорающая свеча, слегка потрескивающая из-за угасающего пламени. Открытое окно, через которое в комнату проникала тонкая полоска лунного света. Маленькие часы на каминной полке. Ворох бумаг, разбросанных по полу. Осколки от вдребезги разбитого зеркала.       Маленькое, истерзанное тело в центре комнаты.       Аттерсон медленно приблизился к нему, стекло хрустнуло под его ногами. Исхудалое лицо покойника было обращено к потолку, словно тот, как завороженный, смотрел на исходящий сверху свет... или же отчаянно взывал о спасении.       Осколки разбитого стеклянного флакона, всё еще пахнущего горьким миндалем, впились в бледную окоченевшую руку.       Тёмные, едва ли не изящно растрепанные волосы, спадали вокруг головы, придавая еще более резкий контраст и без того необычайно бледному лицу. Рот был слегка приоткрыт, словно мертвец пытался сделать хоть глоток воздуха, а заостренные зубы сверкали своей белизной в лунном свете. Его лицо было таким маленьким. Жутким и хрупким.       Больше всего Аттерсона беспокоили глаза. Серые и немигающие, широко распахнутые глаза мертвеца мерцали в свете догорающей свечи, искрясь ложными признаками жизни. Они были такими знакомыми. Габриэль Аттерсон смотрел в глаза, в которые заглядывал уже тысячу раз. Одного взгляда на них теперь, когда они тускло поблескивали на лице трупа, было достаточно, чтобы он убедился — всё в документе было реальным. Глаза были единственной частью трупа, которая была похожа на Генри.       Это был Генри. Но его больше нет.       Габриэль подавил всхлип, опускаясь на колени рядом с телом. Он знал, что не должен прикасаться к нему. Подделка улик и все такое. Но, пожалуй, сейчас это не имело совершенно никакого значения. Это было самоубийство, очевидное и незамысловатое, и любой следователь, у которого есть глаза, смог бы это понять. Цианид, вытекающий из приоткрытого рта, и осколки стекла от смертоносного флакона, все еще торчавшие в руке трупа, были свидетельством этого.       Габриэль взял крошечное тело на руки.       Оно было таким легким. Хилым. Жутким и хрупким.       — Мне жаль, Генри, — прошептал Габриэль, чувствуя как глаза защипало от слез. Сколько времени прошло с тех пор, как он плакал в последний раз? Пожалуй, слишком много. Он сдерживал слезы после смерти Хейсти. Сдерживал их на похоронах. Сдерживал их каждую ужасную ночь что тогда, что сейчас, не позволяя ни единой слезинке выкатиться из его глаз, брызнув на подушку. Сдерживал их, когда всё рухнуло. Он не мог больше справляться с этим.       — Почему ты сделал это с собой? — спросил он с тихой мольбой в голосе. — Ты изводил себя… а я этого даже не замечал. Господи, почему я этого не заметил?! — Он дрожал, едва не задыхаясь и крепче прижимая к себе холодное мертвое тело.       — Ты мог бы сказать мне! Ты мог бы сказать мне, что не можешь больше утаивать это!.. Ты никогда не был одинок. Я ведь тоже кое-что скрывал. Ты даже понятия не имеешь. Я избегаю действительность до тех пор, пока это не начинает причинять боль… Это так больно. И это чувство разъедает тебя изнутри, верно?       Труп был холодным на ощупь. Жутким и хрупким.       — И ты чувствуешь, что больше не можешь держать это в себе. Ты чувствуешь, что больше не можешь молчать. Я понимаю. Но ты погубил себя — ты разделил себя надвое и попутно причинил боль другим... Ты не должен был этого делать! Ты никогда не должен был этого делать, тебе никогда не нужно было меняться, ты мог бы рассказать мне! Я бы остался!       Он замолчал на мгновение.       — Я бы остался... потому что я понимаю. Потому что я тоже чувствую себя разбитым. Потому что я слишком много скрываю. Если бы ты только сказал мне… быть может, я бы тоже мог сказать тебе…       Слеза разбилась о маленькое обезображенное лицо. Жуткое и хрупкое. Эти серые глаза — глаза Генри — казалось, пристально смотрели на Габриэля в свете свечей. Глаза Генри. Как же он раньше не замечал, что у Хайда глаза Генри?       Он опустился перед маленьким телом, склонив над ним голову. Больше его не захлёстывали холодные волны отвращения.       — Генри… Быть может, я мог бы сказать тебе… может, я мог бы сказать тебе, что люблю тебя.       Маленькие часы на каминной полке пробили двенадцать раз. Каждый удар отдавался болью.       Свеча с шипением погасла.