Не с ней

не с ней тебе провожать алые закаты не с ней гулять по Парижу и Эмиратам не с ней тебе в квартире Москвы разделять квадраты не с ней

Вот мудак. Хуйло. Думаешь ты и смотришь, как Клава опрокидывает ещё один бокал с коньяком и всё равно, сука, остаётся пиздец красивой. А у неё потекла тушь (или это мешки?), царапина на щеке, бледные губы и лопнувшие капилляры в глазах. Она тяжело-невыносимо смотрит потухшими серыми и криво улыбается, прямо как гиена, — от этого и смешно, и грустно, — и ты хватаешься за пиво, а хотелось бы за что-то более устойчивое. Даже с размазанным выражением лица она просто секс, — и это не потому, что её декольте сейчас настолько глубокое, что смело может делать прямо дыру под ногами, — Клава курит «Чапман» с ванилью и стряхивает пепел в пепельницу с фоткой «Серебра» под смолой. Для других она — хрупкий цветок, драгоценный алмаз на кольце и мраморная статуэтка для фотографий, а тебе она закидывает ноги на плечи, и стопы в туфельках от «Джимми Чу» (которые, кстати, ты ей подарил на Новый год) так забавно сталкиваются носками за шеей, а сама Клава смеётся — сначала тихо, затем громко, зажмурив глаза так, что пучки ресниц собираются в целую кучку, а на носу прорезаются лучи. Нет, это не тот момент, когда её хочется дико трахать, а дорогие шмотки раскидывать по всем углам спальни и после в упоении наблюдать за испариной на окнах, потому что ебаный кондиционер сломался, а заниматься сексом хочется. Это мгновение как в песне «Нервов», — знаешь, я теряю свободу, когда теряю тебя, и ты Высокову хочешь сжать в этих мерзких объятиях, сломать её напополам и закинуть оставшиеся целые кости в свой пыльный шкаф. А всё потому, что у неё появился пидор по имени Димочка, — нет, ты не преувеличиваешь, наоборот, — он ведь реально похож на пидора, чего греха таить? Он сбежал с рекламного стенда в спорт-зал, на который обращают внимание все девочки на районе, потому что у него кубиков на прессе больше, чем извилин в черепной коробке, но об этом никто ничего не скажет, правда? И ты агрессивно стачиваешь единственный нож на кухне, но Егорка, кто ты для неё? Хороший друг? Никакой советчик? Взрослый дядька в медийной сфере, который знает, какой коньяк лучше и почему не стоит записывать фит с Киркоровым? Ты, блять, всё равно окажешься никем, — у неё триллион Дим, Саш, и прочих гандонов, которые стесняются купить презервативы в аптеке (забавно, не так ли?), и ей похуй на ваш регулярный секс, на совместный отпуск и даже покупку постельного белья в «Икее» — да срать хотелось на всё, что вас связывает, ведь это «всё» теряет смысл, когда появляется Димочка и бесплатный тренер в спорт-зале с упором на ягодицы (нихуя себе). Ты пьёшь пиво в субботу вечером, смотришь футбол и пачкаешься чипсами с паприкой, а Клава ходит по квартире в твоей футболке со смешным пучком на башке и постоянно причитает, что ты — свинья, и не кроши нахуй на диван, что за привычка, блять, жрать где угодно, но не за столом? А сама засматривается на новый сериал и садится рядом, прижимается головой к плечу и суёт руку в банку с чипсами, — и ей не нравится, она плюётся, ей слишком остро и вообще не вкусно, но она остаётся, — спускается ниже, почти на колени, и говорит, что хочет мармелад. Какой нахрен мармелад? Двенадцать часов ночи, вам пора спать, а утром ехать на ебучие съёмки, но ты всё равно протягиваешь ей телефон, и она набирает дряни столько, что холодильник мгновенно заполнится динозаврами, от которых вяжет язык, но тебе ведь ничего не останется, как заткнуться и попробовать. Потому что она попросила. А потом Клава будет стоять в уродливом костюме, со странной причёской и ныть, что нахуя она заказала столько сладостей, она теперь жирная и все складки торчат! А ты подойдёшь к ней, нежно обхватив ладонями хрупкие женские плечи, поцелуешь макушку, покрытую хер знает каким слоем лака, и скажешь, что всё у неё нормально и она может спокойно продолжать жрать своих мармеладных червяков ещё месяца три. всего лишь три? нихуя у тебя комплименты, дядь, ты ебанулся? Затем появится Дима, и Клава перестанет приезжать после гастролей, концертов в Москве и съёмок; ты перестанешь наблюдать, как она бежит к подъезду из такси и больше не услышишь позорных историй о том, как малышня хватала её за жопу, орала отменную гадость и заставляла Высокову краснеть. Она будет появляться, но очень редко, — забыла тональный крем, тушь, накладные ресницы или пенку для умывания, и она не рассказывает, что Паша предлагает ей кринжовые проекты, контракты, не особо расценивает новые песни и заставляет петь отменный бред, чтобы порадовать девочек и собрать ещё больше денег на концерте, — Клава молча уходит, даже не взглянув на тебя, и хочется задушить эту тварь голыми руками. Дальше Высокова перестанет отвечать на звонки и раз в месяц будет писать тебе, что всё в порядке; приезжать? не, не надо, и встречаться тоже она не хочет, лучше дома, — устала. А потом она позвонит поздним вечером, почти ночью, позовёт в бар и будет сидеть напротив, — чертовски красивая, с алыми губами и кривой улыбкой. И ты уже пьёшь не пиво, а коньяк, ведь смотришь в эти серые и понимаешь, что влип по полной, и назад уже пути нет. Ты влетел на своей дорогой тачке в такую жопу, что называется «любовью», разбил лобовое стекло и вылетел сам, а на дороге тебя сдавило ламбой её нынешнего, — и смех, и грех, но теперь никуда не денешься, и чувства, мать их, в сраку не засунуть. Ты понимаешь, что это конкретный пиздец. А Клава сидит напротив, слегка склонив голову, и томный свет мягко ложится на непривычно-острые черты её лица, — нос кажется чуть меньше, губы больше, а скулы чёткими. Она спокойна, молчалива, но ты чувствуешь, — у неё кровоточат раны глубоко внутри, и сейчас ты для неё ахуенный обезбол, — ничего большего. И личного. Высокова похожа теперь на испорченную куклу, которую перед тем как выкинуть в мусор с прочим говном, хорошенько потрепали: разорвали на лоскуты платья, штаны, кофты и испортили нежное лицо. И ведь понимаешь, — сука, как же это нечестно, какого хуя она вообще приходит обратно лишь за тем, чтобы залатать тобой свежие царапины, а новая возвращается к тому, кто портит шарниры, вырывает волосы и пачкает красивейшие наряды. С тобой она набирается сил, а ты теряешь их, ведь прыгая в объятия, ты осознаешь, что она — не твоя, не для тебя, и всё, о чём ты тягостно думаешь глубокой ночью, — не с ней. Клава плюёт на твои чувства, стряхивает пепел на твои раны, прямо как в твою любимую пепельницу и садится в ламборгини, — не в твою. Забавно. И ты в её взгляде ловишь это осознание, но оно такое короткое, едва заметное, она быстро его прячет и опускает глаза в бокал. Хочется сбежать, не так ли? Но её проблемы, и чувства твои к ней, — это всё невыносимо тяжёлые цепи, сброшенные на шею, и ты остаёшься. Вы не разговариваете, но ты видишь, как она пытается вымолить прощение, а едва губы начинают шевелиться, — Клава сдаётся, смеётся чему-то своему, её голова валится на сложенные руки и она просит повторить «секс на пляже». Отменная гадость, но ей нравится. И ты не смеешь спорить. Платишь. Клава — синоним к слову «мучительно». С ней ужасно хорошо. Но мучительно, когда она говорит, что поедет домой. К нему домой. Мучительно, что она больше не рассказывает, как прошёл концерт в Питере. Мучительно без информации о том чае, который ей сегодня понравился, мучительно без кучи шмоток на полу и даже её волос в сливе. Мучительно без неё. Но это жизнь, — и теперь она любит другого. Но не просит его приехать за ней на другой конец Москвы, — любезно спрашивает, сможешь ли ты подвезти её до дома. И ты соглашаешься. Хотя сжимаешь зубы, ставишь пустой бокал намного громче и встаёшь так, что стул аж валится, но она не придаёт значения. Высокова вываливается из бара, и это не четыре коктейля подряд, — её ноги так тяжелы в этих туфлях, отчего хочется их снять и дать свои кроссовки, чтобы её стопы хоть на минуту отдохнули от этой ноши, но она ведь откажется, и продолжит массивно стучать каблуками по асфальту. Лёд трогается, — не тот, что на земле, а где-то в твоей голове, как бы напоминая, — ещё есть шанс, но как ты им воспользуешься? и хочешь ли вообще? На улице ледяной октябрь, и она просит заехать к тебе на пять минут, потому что очень хочет писать. И ты даже не против, — сука ты хитрая, — но Клава не поднимается в квартиру, она садится на капот и тянет тебя за собой. Над вашими головами россыпь звёзд на чёрном небосводе; Клава прижимается замёрзшим носом к твоей шее, горячо выдыхает, и ты чувствуешь себя монстром, — Господи, блять, какой хороший момент, чтобы прямо сейчас взять её на руки и не везти в тот дом, где ей некомфортно, но ты помнишь. не для тебя. не с ней. не твоя. чужая. На капоте сидеть уже холодно, но встать сейчас и отпустить её, — это предать самого себя. Клава всегда пытается быть взрослее, мудрее, но на деле — она беззащитна, глупа. И с тобой она — свободолюбива. Вряд-ли ей понравятся твои рамки или быть на равных, когда ты ревнуешь. Вы оба не вкусили, не почувствовали, не поняли, вы перепутали, — и это пиздец как обидно. Ты хочешь её целовать, а она хочет свободы; ты пытаешься стянуть туфли с гудящих ног, а она смеётся, перекатывается и качает головой; ты хочешь любви — а она ничего не хочет. Ей кажется, что уже достаточно, даже слишком, и нужна передышка. А ты хочешь доказать обратное. Клава хочет чего-то нового, а ты — устойчивого. но ты же в курсе, что противоположности всегда притягиваются? Но и в судьбу ты не веришь, сам сталкиваешься лбом с тем, что тебя беспощадно убивает. так значит тебе просто нравится? Твоего монстра нужно успокоить. — Я хочу домой. Боже, как отчаянно просит она. И как смотрит, когда отстраняется, а тебе самому себе въебать хочется, — она набралась сил, её ссадины затянулись, и ей пора возвращаться к тому, кто её любит. Как омерзительно. — Ты же хотела писать. Так тупо, но это единственное, чем ты можешь её сейчас удержать хоть ещё на пару мгновений. Она поднимется, и оставит шлейф своих приторно-сладких духов. — Булаткин, я хочу к тебе домой. Пойдём, мне холодно. Ты не знаешь, что взрывается в тебе сейчас, — фейерверк или это просто рухнула на дно целая груда твоих чувств. Но ещё хуже, — бабочки, мёртвые и малая их часть, — они устроили бунт, и тебя сейчас разорвёт, но ты держишься. Молча киваешь, закрываешь машину и вы идёте в подъезд. Клава сбрасывает туфли, заботливо ставит вашу обувь на полку, вешает пальто на вешалку и прямо на ходу снимает юбку. Она надевает твою футболку, смывает макияж, вертит на голове пучок и внезапно запрыгивает на тебя, пока ты моешь руки. Клава чертовски хороша, но так.. не надёжна. И тебя заебало всё: неопределенность, характеры, тупые разговоры и даже алкоголь. Но она — никогда. И томный взгляд её, направленный вглубь тебя, словно откровение, которое она держала в себе и боялась признаться. Её прохладные и липкие губы сначала касаются шеи, затем скользят на плечо, отодвигая ткань футболки с таким остервенением, что по позвоночнику бегут мурашки. В этот момент тебе хочется всё: купить весь ГУМ, притащить огромные букеты её любимых лилий, да в целом кинуть к её ногам целый мир. И это всё доводит до черноты перед глазами, но несмотря на это ты крепко обнимаешь Клаву, сжимая большими ладонями хрупкую спину с безумно тяжёлыми проблемами и обязанностями. Тебе хочется успокоить, а ей — поцеловать. Она прижимается так, что дрожат рёбра. И ты благодаришь чёртову жизнь за это. Теперь она дома.