к свободе или на смерть?

В ушах шумит с такой силой, что Сереже кажется: он сейчас сойдет с ума, упадет на колени и никогда не встанет. Он словно выныривает из теплых воспоминаний прошлого года, и суровая реальность обрушивается ледяной водой. Трубецкой зажмуривается, дышит прерывисто, пытаясь успокоить бушующие мысли. Открывает глаза, впереди – безмолвная стена. Сережа думает, что если бы там было зеркало, он бы сейчас увидел свой полный парализующего страха взгляд. Потому что именно так это и ощущалось – он чувствовал безумие, струящееся по венам, в сердце будто инеем его сковывала тревога. Трус. Предатель. Как ты мог? Почему ты их бросил? Трубецкой дрожит, из горла вырываются сдавленные всхлипы. Он все-таки падает на колени, рывком почти сползая по закрытой двери вниз. Но так тоже нельзя. Что он сейчас может сделать? Проливать кровь больше всего остального не входило в его планы. И ведь Сережа совершенно искренне-наивно думал, что императорская гвардия посмеет стрелять. Он целью жизни своей полагал поставить власть российскую перед своими подданными и заставить разговаривать. Разговаривать никто не захотел. А солдаты там, сейчас, на площади, бунтовали со всей пылкостью своих юношеских сердец и не собирались отступать. Им нужно помочь. Спасти от безрассудной гибели. Если я сейчас уйду, могу избежать наказания. Они горят так же, как и я. Я их туда привел, а теперь оставляю. Я не выбирал быть диктатором. У меня есть выбор повернуться и уйти. Только вот я не уйду. И выдохом из глотки вырывается последний хриплый звук. Сережа не знает, правильный ли это поступок. Он вообще сомневается теперь в понятиях. Но вольнодумство – тоже не праведность. Поэтому он поднимается на ноги, начинает мерять шагами комнату, чувствуя, как наконец-то успокаивается сердце, зная, что сейчас он найдет ответ. Это лучше бездействия и лучше бегства – не такого диктатора они заслужили. Они заслужили того, кто умнее и рассудительнее их. А еще – смелее. Ускорив беспорядочные шаги, Трубецкой начинает быстро рассуждать, мысли путаются, но все-таки приходят к согласию. Сейчас – идти туда. Они послушают его, какой бы приказ он не отдал, потому что у него власть. И он может ее использовать. В максимально благоприятную для ситуации сторону. Но и о их целях забывать не стоит. Будут ли действенны переговоры? Это уже вряд ли. Но можно попытаться минимизировать потери. Использовать хаос им на руку. Не дать пролиться невинной крови и заслужить обратно расположение царской фамилии. Не захотят слушать – он их заставит. Это дело всей его жизни. И бросать он его вместе со своими офицерами не собирается. Огонь загорается снова в глазах князя, он уверенно подходит к двери и толкает ее рукой. Тут же до ушей доносятся отдаленный шум битвы – крики, выстрелы и запах пороха. Но кратковременное замешательство закончилось. Если вышли - то уже не вернуться. ноябрь 1824, киев - Мы желаем спасти миллионы людей. А я. Не смог помочь одному. Сочувственный взгляд Муравьева никак не добавляет ни уверенности, ни ощущения безопасности. Трубецкой снаружи спокоен, непоколебим, как всегда – одной из сильных сторон князя всегда была именно способность скрывать эмоции. Он редко выходил из себя, но сейчас чувствовал, что на грани. Тяжесть еще не начавшегося, но уже вышедшего из-под его контроля дела висела грузом на плечах, к которому добавилась смерть Катиного брата. А он ведь обещал помочь ему. Почему тот не послушал? Разговор с Апостолом проходит как в тумане, в момент которого Трубецкой понимает: так дальше нельзя. И чтобы не ждало их впереди, своих он бросать больше не будет. Силой за собой потащит, из глубин самого ада вытащит – но не бросит. Перед глазами снова появляется Катя. Пару минут назад он назвал ее своей королевой. И ради нее пойдет дальше. Сережа почти ощущает физически, как глухой стук его сапог эхом отдается в таком же, как и его собственное, тяжелом и озадаченном сердце позади оставшегося Муравьева. Куда они идут? На свободу или на смерть? Сенатская, 26.12.1825 - Князь! Среди толпы он отчетливо различает один лишь голос Рылеева, краем глаза видит чуть ли не сияющего непонятной радостью Кондратия. Не обращает внимания, идет вперед. Сталкивается все таким же непоколебимым взглядом с глазами Романова. Император смотрит на него озадаченно, со смесью разочарования и удивления. Не ожидал еще одного предательства. В этом они с Николаем похожи – оба выхода не дают эмоциям. Трубецкой свое поражение уже пережил две минуты назад за закрытой дверью, а теперь пора это поражение передать Романову. - Князь, вы вернулись! Солдаты расступаются, удивленно оглядываются. Оболенский отступает назад. Вся площадь погружается в тишину и каждый взгляд обращен на него. Но ему сейчас нужен только один. Он разрывает зрительный контакт и оглядывает стоящее перед ним каре солдат. Ожидающее указаний. Рылеев вдруг снова появляется рядом, и Трубецкой понимает, что никуда этот безрассудный литератор уходить не собирается. Что ж, значит, тоже не трус. Глубокий вдох, и голос Трубецкого разрывает холодный вакуум. Не хочешь знать наших имен? Я тебе их сам скажу.